— Ты не тронешь моих детей, — говорю себе под нос, готовясь к любому исходу событий, кроме того, в котором эта тварь добирается до Марка и Стаси. — Сдохнешь, но не тронешь.
Я делаю выпад зонтом, пытаясь тыкнуть ему в морду острым металлическим наконечником, но пес уворачивается с пугающей скоростью и без паузы прыгает в ответ. Тяжесть огромного тела сбивает с ног, но я успеваю удержать равновесие, хватаясь свободной рукой за ручку коляски. Она кренится, но не падает.
Острая, жгучая боль пронзает ногу чуть выше колена.
Я вскрикиваю от боли сомкнувшихся на мне челюстей.
Клыки пробивают плотную джинсовую ткань, входят в мякоть и рвут кожу. Это не похоже на укол. Это похоже на то, как будто к ноге приложили раскаленный утюг.
Боль ослепляет.
Нога подкашивается.
Доберман рычит, мотая башкой, пытаясь повалить меня и добраться до горла или до коляски за моей спиной.
Я не падаю.
Я, блядь, не упаду!
Перехватываю зонт двумя руками, замахиваюсь. Изо всех сил, вкладывая в удар всю свою боль, весь страх за Марка, всю ярость матери, защищающей своего ребенка, опускаю зонт ему на хребет. Удар получается глухим и страшным. Пес взвизгивает, моментально разжимая челюсти. Отскакивает на шаг, тряся головой, явно дезориентированный.
Вижу кровь на его морде, без особых эмоций осознавая, что она — моя.
Кобель смотрит на меня с чем-то, что могло бы быть похоже на сомнение. Наверное, он привык, что жертвы бегут, а не дают отпор.
— Только попробуй, тварь, — шиплю я, выставляя зонт перед собой, как копье. — Только попробуй…
Нога горит огнем, джинсы стремительно темнеют от крови, но я не чувствую слабости.
Я готова бить снова. Я готова грызть его зубами, если придется.
Доберман группируется для нового прыжка. Шерсть на загривке стоит дыбом, из горла рвется низкое, вибрирующее рычание.
— Стоять! Фу! Лежать, сука! — Голос раздается откуда-то сбоку — громкий, мужской.
Из кустов, ломая ветки, вылетает мужчина в черном костюме. Вероятно, охранник.
Он не останавливается, не раздумывает. С ходу врезается в пса плечом, сбивая его с ног. Завязывается клубок. Рычание, мат, возня на мокрой земле.
Я ничего этого толком не вижу, потом что бросаюсь к коляске, чтобы схватить на руки сына, который истошно испуганно плачет. Этот звук возвращает меня в реальность.
— Все хорошо, хорошо… мама здесь… — шепчу я, но губы не слушаются и предательски дрожат.
На секунду, когда земля вдруг резко выскальзывает из-под ног, хватаюсь за ручку коляски. Боль в ноге накатывает пульсирующей волной, от которой темнеет в глазах.
Сзади слышится тихий и жалобный скулеж, от которого сердце сжимается в комок.
Зевс.
Я оборачиваюсь. Охранник уже скрутил добермана, прижал его к земле коленом, затягивая ремень на рычащей морде. Пес хрипит и дергается, но уже ничего не может сделать. А в кустах, на влажной газонной траве, лежит белое пятно. Наш маленький храбрый булли пытается подняться на ноги, но тут же падает обратно, не упершись толком ни в одну из них. На боку, на белой шерсти расплывается яркое, пугающе алое пятно.
— Зевсик! — Стася срывается с места. Она падает перед ним на колени, прямо в грязь, не замечая ничего вокруг. — Зевсик, маленький…
Ее руки дрожат, она боится к нему прикоснуться, чтобы не сделать больно. Плачет, вытирая слезы грязными руками. Я ковыляю к ним, волоча раненую ногу. Каждый шаг отдается вспышкой боли, но мне плевать. Опускаюсь рядом со Стасей, прижимая к груди Марка. Пес смотрит на меня мутными глазами и тихонько скулит, пытается лизнуть мою руку.
— Тихо, малыш, тихо, — глажу его по голове, стараясь не смотреть на рану на боку. Там… все плохо, кровь идет неумолимо быстрыми толчками. — Ты молодец. Ты герой. Ты нас спас.
Стася поднимает на меня полный ужаса и боли взгляд. Она больше не колючая маленькая поганка, она просто еще очень маленькая девочка, у которой на глазах умирает ее лучший друг.
— Кристина… он же не умрет? — Ее шепот срывается в крик. — Не умрет?!
— Нет, — твердо говорю я, хотя сама в это не верю. — Стась, подкати коляску.
Ее нужно переключить, пока ее паника не превратила меня в размазню.
Как только она это делает — перекладываю туда уже немного успокоившегося Марка и прошу ее присмотреть за братом. Достаю из нижней колясной сумки палантин — ношу его всегда на случай, если погода снова испортить. Прижимаю его к ране булли, пытаясь остановить кровь, но ткань мгновенно пропитывается красным.
Мир вокруг начинает плыть. Звуки становятся ватными.
Я смотрю на свою ногу — штанина разорвана в лохмотья, кровь стекает в кроссовок, хлюпает при каждом движении. Но это фигня.
Важно только то, что белый бок собаки вздымается все реже и реже.
Важно то, что Стася плачет так отчаянно, будто рухнул весь ее мир.
И важно то, что никого кроме меня здесь нет.
Шок — странная штука. Он действует как анестезия, отключая боль и эмоции, оставляя только голую функциональность. Я смотрю на сломанный зонт, на окровавленного пса, на перепуганную насмерть Стасю, и в голове щелкает тумблер. Паника, которая еще несколько секунд назад грозила разорвать меня на части, внезапно просто растворяется.
Охранник что-то бубнит насчет помощи, пытается докричаться до кого-то в рацию, но на ждать когда они там придут к какому-то решению, совершенно нет времени.
Зевс дышит все тяжелее, а ее вываленный из пасти язык бледнеет с каждой секундой.
— Стась, — мой голос звучит сухо и жестко, как приказ, — ты катишь коляску, хорошо? Только быстро.
Она шмыгает носом и решительно дерется за ручку коляски, хоть ее пальцы все равно мелко подрагивают.
Я опускаюсь на колени в грязь. Плевать на джинсы и боль в ноге, которая начинает простреливать от бедра до пятки.
— Ну, иди ко мне, маленький… иди сюда, герой.
Подхватываю Зевса на руки.
Он тяжелый. Господи, какой же он тяжелый.
Килограмм тридцать мышц и костей, которые сейчас висят на мне безвольным грузом. Собачья кровь тут же пропитывает мой свитер, становится липкой и горячей на коже. Булли тихо скулит, когда я поднимаюсь, и этот звук режет больнее, чем клыки добермана.
— Пошли. Бегом!
И мы бежим.
Бежим какой-то сюрреалистичный марафон. Я ковыляю, волоча прокушенную ногу, сгибаясь под тяжестью умирающей собаки. Стася толкает перед собой коляску с плачущим Марком, спотыкаясь и глотая слезы. Охранник пытается навязать свою помощь, но я отталкиваю его плечом, не посылая нахуй только потому что рядом дети.
Сейчас я нашего храброго пса не доверю никому.
Мне кажется, если отпущу булли хоть на секунду, его сердце тут же остановится.
Дом встречает нас тишиной, которая через мгновение взрывается хаосом.
Галина Петровна, увидев нас на пороге — меня, залитую кровью, и белую, как полотно, Стасю, — вскрикивает, роняя полотенце.
— Боже милостивый! Кристиночка! Стася! Да что же это?!
— Галина Петровна, возьмите Марка! — кричу я, не останавливаясь. — Мы в клинику!
На то, чтобы прикинуть дальнейший план действий — пара секунд максимум.
Я не могу взять «Феррари», потому что даже по поселку ездить на нем с ужасом в глазах. Где были мои мозги, когда я думала, что м аленькая торпеда — это машина мечты, вопрос второй.
«Тайкан» приедет только через пару недель.
Остается только «Бентли» Вадима, и я, не раздумывая ни секунды, осторожно кладу Зевса на заднее сиденье Машина стоит в гараже открытой — Вадим часто оставляет ее так.
Ключи… где ключи? Молнией несусь в гостиную, хватаю брелок с чаши на консоли — интуитивно помню, что он кладет его туда. Руки скользкие от крови, металл выскальзывает, с лязгом падает под ноги. Я беззвучно матерюсь сквозь зубы, потому что приходиться нагнуться за ним, и на это простое действие прокушенная нога реагирует огненной судорогой и вспышкой боли.
— Я с тобой! — Стася уже сидит на заднем сиденье.
Она не спрашивает — она констатирует. Сама устраивается в автокресле, сама пристегивает ремни безопасности. Детское личико перепачкано грязью, но челюсть сжата с такой упрямой решимостью, что в пору делать ДНК тест, ей-богу. Сейчас она похожа на него так же сильно, как похож Марик.
Авдеевская порода — мы все ей заражаемся, просто рядом с ним.
— Это может быть… сложно, — все-таки пытаюсь ее отговорить, пока завожу мотор.