— Ты, — говорю тихо. Очень тихо. — Ты сейчас заткнешься. Сядешь в патрульную машину. И будешь, сука, писать завещание и молиться, чтобы с ними все было в порядке. Потому что если с моей жены и дочери упал хоть волос, я тебя уничтожу. Сотру твои кости в ёбаный порошок, а ты будешь скулить и жалеть, что не сдох в этой аварии.
Он бледнеет. Пытается что-то вякнуть, но слова булькают в кровавой каше, которой стало его лицо.
Я дергаю головой в сторону «безопасника».
— Саш, — собственный голос сейчас звучит как лязг затвора, — этого — оформить по полной. Алкоголь, превышение, покушение. Юристам фас. Выясни, кто эта сука. Хочу знать о нем все. Через час.
Я ему кадык зубами выгрызу, блядь.
— Понял, Вадим Александрович.
Забываю о нем. Он больше не существует. Он — труп, просто еще не знает об этом.
Иду к своим.
Кристина поднимает голову. Ее судорожный всхлип слышу даже с расстояния.
Но в зеленых глазах почему-то не радость и не облегчение.
Там мечется паника, подстрекаемая начавшей резко дрожать нижней губой.
Смотрит на меня, потом мечет взгляд в сторону разбитого «Бентли», потом снова на меня.
Сжимается, как улитка без панциря.
— Вадим… — еле слышу ее слова, когда нас разделяет всего пара шагов. Начинает тараторить быстро и сбивчиво. — Прости… Я… я взяла машину… без разрешения… Я все… всегда… порчу…
Она плачет — беззвучно и как-то обреченно.
Слезы текут по щекам, размазывая грязь и кровь.
Ты серьезно из-за машины так убиваешься, коза? Сидишь тут, истекая кровью, едва живая, явно спасшая мою дочь, и думаешь, что я буду орать из-за куска железа?
Я опускаюсь перед ней на колени, прямо в грязь и мазут, в осколки стекла.
— Тише… — Мой голос голос тоже хрипнет.
— Я была… осторожной… клянусь! — лепечет Барби — и начинает трястись с новой силой. — Я знаю, как ты… любишь эту… машину… Прости, пожалуйста… пожалуйста, пожалуйста…
— Барби… помолчи, — шепчу я, запускаю пальцы ей в волосы и прижимаю лицом к своему плечу, лишая ее возможности в принципе открывать рот.
— Папа, это не она! Не ругай ее! — Стаська, наконец, выпадает из ступора, отлипает от Кристины и бросается мне на шею, рыдая в голос. — Она нас спасла! Там была собака… огромная… она хотела нас съесть… Кристина ее била… зонтом… а потом Зевс…
Слушаю ее сбивчивый пересказ — и волосы на затылке становятся дыбом.
Перевариваю, пока Стаська выпускает пар словами через рот, а Барби — молча всхлипывая мне в плечо.
Связываю, что сначала на мою жену и детей напала ёбаная дикая скотина, потом эта же скотина отправила в реанимацию моего добродушного пса, а в завершение…
Я смотрю на «Бентли» — весь удар пришелся в водительскую дверь и крыло. Если бы она не вывернула руль… «Лексус» вошел бы в пассажирскую дверь. Там, где сидела Стаська.
А если бы не класс безопасности моей машины, я обнимал бы сейчас не свою Барби, а труп.
У меня в башке столько картинок с подписями «А если бы…?» — и на каждой пиздец. Никогда в жизни меня так тотально не крыло. Есть ощущение, что любое касание ко мне перерастет во взрыв с воронкой до самого ядра глубиной.
— Так, молодой человек, девушку нужно госпитализировать, — слышу над головой сиплый и очень не молодой мужской голос.
Над нами стоит врач в костюме скорой — седой, сосредоточенный, но явно понимающий, что со мной сейчас нужно аккуратно. Адреналин реально так жестко ебашит в голову, что приходится зажать внутренний «ручник», чтобы не наломать дров сгоряча.
Врач.
Кристина в крови.
Двое санитаров подкатывают к нам носилки, но я не хочу отпускать ее еще хотя бы минуту. Подхватываю на руки, прижимаю к себе, видимо, немного не рассчитав силы, потому что она негромко вскрикивает и от боли закусывает губу.
— Прости, Барби, я пиздец какой неуклюжий медведь, — в горле дерет.
— Все хорошо, — улыбается она, все еще морщась. У нее явно что-то с плечом, потому что оно бесформенно и вяло как будто стекает вниз от ее ключицы. — Прости за машину, Авдеев…
— Да насрать мне на машину, — рычу я. — Это просто долбаное железо. Плевать вообще. Хочешь, я тебе завод куплю?
— Зачем мне завод? — она часто-часто моргает, как будто пытаясь не расплакаться.
— Чтобы больше не говорила глупости. Будешь тачки бить кажущую неделю, только бутылками от шампанского.
Я несу Барби к «скорой», почему-то с паникой отмечая, какая она пугающе легкая. Такая маленькая и хрупкая, что кажется, даже я могу переломить ее своими грубым руками.
Стася идет рядом, прижимая к груди какой-то грязный шарф.
— Зевс в клинике… — снова всхлипывает Кристина. — Утром нужно приехать, проведать, если вдруг… его не отпустят домой. Он же там… совсем один, понимаешь? Ему там… плохо…
— Я разберусь.
Я, блядь, со все разберусь — с Зевсом, с хозяином той твари, с водителем «Лексуса».
Со всем миром разберусь.
Укладываю Кристину на носилки возле машины «скорой», с огромным трудом заставляю себя сделать шаг назад, обхватываю ладонь Стаськи, которую она ту же сует мне в руку — уходить она тоже не собирается.
Врач начинает разрезать джинсу на ноге Крис. Мой взгляд падает на глубокую рваную рану от укуса — от бедра, вниз, через колено. Такое чувство, что по ее коже прошлась не собачья пасть, а какой-то остро отточенный винт, кожа вспухла, налилась и стала синюшной.
Меня передергивает.
Почему все это случилось когда меня не было рядом?!
— Это совсем не больно, — через силу улыбается Крис — наверное, на моей роже написано что-то такое, что меня срочно нужно в этом убедить. Только ее наигранная бравада как-то совсем не вяжется с белыми обескровленными губами. Но Барби все равно продолжает: — Я крепкая, Авдеев. Я же… актив, помнишь?
Она пытается шутить даже на грани обморока.
Пока руки врача что-то колдуют над ее ногой, я беру в ладони ее руку — грязную, в крови, но абсолютно плевать — и прижимаю к своей щеке. Хочу заякориться от ее касания, чтобы не разорвало от желания прямо сейчас начать перекраивать мир для моего прайда — где не будет долбоебов, где забор будет до неба, но невидимый и совершенно устойчивый даже для грязного воздуха и плохих запахов.
— Ты самый стабильный и крепкий актив, Крис. — «Уникальный, мой, бесценный».
— Ты… не злишься? — Она смотрит с таким удивлением, как будто во всех возможных вариантах развития событий, такого точно не было.
— Очень злюсь, — говорю абсолютную правду, но с маленьким «но». — На себя. Что меня не было рядом и тебе пришлось разгребать все это одной.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать — кажется, что-то порывистое, что-то важное, потому что в такие моменты у нее всегда очень характерно дрожит нижняя губа. Но в наши планы вмешивается врач.
Говорит, что Кристину нужно срочно в больницу, на рентген и жестом командует санитарам грузить носилки в машину.
— Я с вами, — твердо заявляет Стася. Тем самым тоном, против которого обычно даже я не рискую возражать.
— Хочешь посмотреть, как в меня будут пихать самую огромную иглу в мире? — беззлобно ворчит Барби.
— Надо же, и как ты догадалась? — так же беззлобно язвит в ответ Стаська.
— Эволюционирую, когда дышу с тобой одним воздухом.
— Может, сядешь в кабину? — предлагает старый усатый доктор, видимо решив, что везти эту парочку в узком замкнутом пространстве, может быть слишком взрывоопасно.
Стася смотрит на меня, потом — на Крис, и снова на меня.
Взглядом даю понять, что на меня ее точно можно оставить. Даже не буду пытаться анализировать, когда именно моя дочь взяла на себя обязанности опекать не только брата, но и Барби, но если что — я абсолютно не против.
Я забираюсь в салон, сажусь напротив Крис.
Когда машина дергается в места и я, с непривычки, впечатываюсь башкой в потолок, Барби сначала странно всхлипывает, а потом прикусывает нижнюю губу, чтобы не засмеяться — я слишком выразительно морщусь и беззвучно цежу сквозь зубы парочку ласковых.
Медбрат ставит ей какую-то капельницу — Крис даже не кривится, терпит.
Она сильная. С характером, в жерновах которого перемолотило даже мои жесткие заёбы.
Но… приятно перемолотило, я даже толком и сам не понял, как.
— Я виделась с Бережным, — выпаливает Крис, как только медбарт заканчивает настраивать капельницу и отсаживается в дальний угол салона. — Случайно, клянусь. Честное слово, Авдеев, я просто гуляла с Марком и…