— Само собой, что не ради моей поганой тушки, которая, по трагической для тебя случайности, его носит.
— Не вижу ничего трагического — ты молодая, сильная, здоровая.
— Столько шикарных комплиментов, Вадим Александрович. Чувствую себя племенной кобылой.
Я бы промолчала, клянусь. Если бы эти слова он не сдобрил снисходительной усмешкой. Нарочно — я же его знаю.
— Моему сыну в тебе хорошо, малыш — для меня это самый важный аргумент, почему меня устраивает…
— … инкубатор? — подсказываю с подчеркнутым рвением.
— Пусть будет так, — не спорит. Но бросает выразительный взгляд на часы.
Я прикусываю язык.
Беру второй договор.
Он уже напрямую касается ребенка.
Просто бегаю взглядом по строчкам, листаю.
Чувствую, как немеют кончики пальцев на ногах.
Как лед ползет вверх по коже.
И когда добирается до копчика — становится настолько нестерпимо, что я все-таки ерзаю на стуле, чтобы найти какое-то более удобное положение. И, конечно, не нахожу.
Строго говоря, это не договор, не разумное соглашение — это цепь. Слишком толстая для шеи жалкой собачонки. Соглашение о неразглашении, запрет на обсуждение с третьими лицами, ограничения, ограничения, ограничения…
— Я не подпишу, — бросаю бумаги на стол, и они падают с увесистым предупреждающим шлепком. Как будто даже проклятые страницы против меня. — Это полный… абсурд.
— Просто подстраховываюсь — ничего личного. — Синий взгляд леденеет. Как будто предупреждающе, с намеком, что вот сейчас мне правда лучше сильно фильтровать.
Но как же по хрену.
— Соглашение о неразглашении включает пункт о том, что мне нельзя трещать в чате с подружками о том, как ты любишь трахаться? — Я просто жалю. Без особой цели.
Как пчела, которая знает, что сдохнет, потому что маленькое жало — ее единственная защита — вырвет заодно и ее собственные внутренности.
— А ты обсуждаешь мой член в чате с подружками? — По Авдееву видно, что его мои глупые попытки его ужалить вообще до лампочки. Он над ними просто насмехается.
— Конечно! — «Улыбайся, Крис, просто улыбайся…» — Он же входит в красную книгу, в категорию «те, что под сорок, но еще работают!»
— Польщен. — И без перехода, резко: — Подписывай, Кристина.
— Подписывать добровольное заточение в клетку?
— Ну, зато она золотая. — Его голос ровный, но с издевкой. — Я даю тебе все, малыш: квартиру, машину, личного водителя, весь штат прислуги, счет с миллионами. Врачи, няни, домработницы. Все, что нужно для комфортной жизни тебя и моего сына. Но ты будешь там, где я могу вас контролировать.
— Нас? Контролировать? — Мой голос все-таки срывается, и парочка за соседним столом косится на нас с немым возмущением. — Это называет «кабала!» Я что — должна буду отчитываться за каждый шаг? Это плата за то, что я стану… господи, я даже не знаю кем? Няней с привилегиями?
— Называй это как хочешь. — Взгляд у него темнеет, чуть щурится, и у меня снова — лед в венах, и кажется, что на этот раз точно не вывезу. — Нарушишь соглашение о неразглашении — вернешь все до копейки. Плюс штраф втрое больше. Подписываешь — живешь, как королева. Не подписываешь — и я заберу сына через суд.
— Через суд? — У меня уже почти истерика, тошнота настолько явная, что булькает в горле. — Я его еще даже не родила, Авдеев.
— Именно поэтому я… в достаточной степени лоялен, — бросает в меня очередную порцию правды.
Типа, а если бы узнал позже — тебе, маленькая грязная Таранова, был бы вообще пиздец.
— А твоя новая тёлка в курсе, что…
— Моя личная жизнь тебя больше не касается, Кристина, и вот поэтому, блядь, мне нужен чертов пункт о неразглашении, — медленно, очень медленно цедит сквозь зубы. — С кем я трахаюсь — не твое дело. Но мой сын — мое. И решать, как для него лучше, буду я. Не ты. Напомнить, почему?
Хочется бросить в его красивое лицо: «Ну давай, валяй, вытри об меня ноги еще разок!»
Но он же скажет — с него станется.
Скажет он — а сдохну я.
— Это что? — Я нахожу одну из страниц и читаю вслух, чувствуя, как внутри все кипит. — «Ребенок получает фамилию отца. Все решения о воспитании, образовании, здоровье и поездках принимает отец». Мне, типа, даже имя нельзя будет ему придумать? Ты решаешь, в какой сад он пойдет, в какие кружки, с кем сядет за парту? Собираешься стереть меня из его жизни?
— Ты — мать, и ты ею останешься, — Вадим дергает плечом. — Но я тебе больше не доверяю, Таранова. Так что да, я решаю. Имя, школа, врачи — все мое.
— Все твое? — Я сглатываю вязкий, абсолютно ядовитый комок слюны в горле. — Думаешь, я рожу тебе наследника для твоей чертовой империи, и буду тихо сидеть в твоей клетке и не отсвечивать?
— Ты можешь жить, как хочешь, малыш. — Голос становится саркастическим, с этой его гребаной снисходительностью, которая действует на меня как красная тряпка на быка. — А мой сын будет жить так, как решу я. Исходя из его безопасности и интересов.
— И, разумеется, твоих интересов тоже.
— Само собой.
В этом долбаном договоре запрет буквально на все.
Все поездки — каждую в отдельности — согласовывать с ним.
Вплоть до того, что даже места, в которых я могу с ним бывать — тоже строго оговариваются и обсуждаются по отдельности.
И, конечно, вишенка на торте.
— … «Кристина Таранова обязуется вести образ жизни, не порочащий честь и достоинство…», — зачитываю вслух, спотыкаюсь. Горло сдавливает. Но я ношу свою маску идеально. — Что это значит, Авдеев?
— Много чего. — Вздергивает бровь. Самодовольная скотина, которая даже это делает четко и выверено, ровно на столько сантиметров, сколько нужно, чтобы я прочувствовала всю его грязную игру.
— Длинна моих юбок? — язвлю.
— В том числе, — моментально отбивает мой не слишком удачный пас.
— Сколько бокалов вина в неделю мне можно выпить?
Кивает без намека на то, что мои слова его вообще хоть как-то трогают.
Мудак.
— Кто имеет право совать в меня член? — выдавливаю медленно, с сучьим удовольствием. Ему, конечно, все равно, но пусть просто представит…
— Вот такая хуйня, малыш, — откидывается на спинку кресла с самым пофигистическим видом, какой вообще может существовать в природе. — Постараюсь не жестить, но не могу ничего обещать.
— А чего мелочиться — давай я просто в монашки постригусь и все!
— Ты не приведешь никого в дом, где живет мой сын. — Игнорирует мой сарказм на этот раз со спокойствием удава. — Каждый твой ухажер будет проверен моей службой безопасности. И если мне хоть что-то не понравится… Я не позволю, чтобы мой сын рос в хаосе.
— Хаос? — Я пытаюсь рассмеяться ему в лицо, но слезы выжигают глаза и делают его образ черным… размазанным, как чернильная клякса, которые показывал мой психотерапевт. Я даже могу сказать, что вижу там моего личного палача. Любимого, чтоб ему провалиться, палача. — Я блядь, не твоя собственность, Авдеев!
— Кристина, строго говоря… — Вадим ставит локти на стол, подается вперед, и в моменте мне отчаянно хочется так же потянуться к нему. Дотронуться. Просто кончиками пальцев… чуть-чуть… Но потом он открывает рот и, хоть говорит подчеркнуто мягко, его слова сжимаются на моей шее как удавка. — Мне плевать на тебя. Не делай глупостей — и у нас с тобой будет прекрасное точечное взаимодействие, исключительно по вопросам воспитания ребенка. Для кого ты ноги раздвинешь — меня интересует только в контексте безопасности моего сына. Знаешь, после Гельдмана я как-то… лишен иллюзий на счет твоей избирательности в этих вопросах.
Моя голова дергается на шее как от пощечины.
Кажется, даже если бы он словами через рот напрямую озвучил, что я в его глазах — блядь, на которой пробу негде ставить, это звучало бы в разы чище.
А Лёву Гельдмана он мне, конечно, никогда не простит.
Думает, наверное, что я ему насасывала и надрачивала.
Господи.
Я прижимаю к губам салфетку. На мгновение кажется, что Вадим тянется ко мне, но он, наоборот, откидывается на спинку стула. Как будто сказанные слова упали между нами на эту красивую накрахмаленную скатерть как зловонная куча.