Стася замирает с оторопелым лицом.
— Пап, прости, — шепчет очень старательно. — Я… нечаянно.
Я присаживаюсь на корточки. Притягиваю ее к себе, обнимаю.
— Все в порядке, принцесса, — выдыхаю глубокое мысленное «да что же за пиздец» ей в макушку. — Это просто чашка. Ничего страшного.
Стася смотрит с подозрением, шмыгает носом, но быстро переключается на поганую зверюгу и уносится за ним к гостям.
А я смотрю на две грёбаных половинки на холодном каменном полу.
И смайлики теперь смотрят не на меня, а как будто друг на друга — обмениваются взаимными ухмылками.
Беру осколки в ладони. Складываю. Они тут же распадаются снова.
Блядь.
Мысленно матерюсь. На себя. На нее. На… все.
Мне жаль. По-настоящему, до зубного скрежета, жаль эту уродливую, кривую хрень.
Может, я бы и не поставил ее на почетное место, но точно бы не выбросил.
— Вадим Александрович?
Поднимаю взгляд на выросшего рядом официанта.
— Разрешите, я уберу? — выразительно смотрит на осколки у меня в руке.
А я, почему-то, смотрю на записку, которую случайно придавил туфлей и на «… расти большой» на маленьком клочке бумаги.
Глава четырнадцатая: Барби
Утро воскресенья ленивое до безобразия.
В последнее время я встаю намного раньше будильника, и иногда по вечерам чувствую тревогу. Понятия не имею, откуда она — в последнее время я стала спокойнее. Точнее, я стала меньше дергаться после того, как отвоевала у Авдеева право рожать здесь, дома, и право рожать без его присутствия. Эти маленькие победы вселили надежду, что в далеком-далеком будущем я нащупаю правильный подход к этому камню, и смогу выторговать себе еще что-то…
Но тревога все равно мелькает.
Возможно, потому что до родов остается всего пара месяцев, и каждый прожитый день приближает меня к в дню Х.
Но сегодня все на удивление хорошо.
Я сижу на кухне, пью чай и в блокноте от руки делаю наброски своего следующего глиняного творения. У меня всегда неплохо получалось рисовать, хотя я чистой воды самоучка и мои рисунки определенно далеки от правильных пропорций и светотени, но мне важна суть — я как будто поверила в свои силы и хочу попробовать сделать еще кое-что. Маленькую супницу. Совсем крохотную. Для Авдеева-младшего. И надеюсь, она ему понравится.
День Рождения Вадима был вчера.
Я провела его в своей гончарной студии, с головой уйдя в творческий процесс. О нем не думала. Почти.
Что стало с моей чашкой, понятия не имею. Дошла ли она до адресата? Выбросил ли он ее, разбив о стену, или просто передал кому-нибудь из работников в доме? Я не знаю. И, как ни странно, мне все равно. Я сделала то, что должна была. Поставила свою маленькую, кривую точку и по крайней мере не спрятала голову в песок. Или просто устала воевать?
Сегодня я встречаюсь с Лори, поэтому с эскизом заканчиваю к десяти. Галина Петровна сегодня выходная, так что я планирую вернуться домой только поздно вечером, чтобы не торчать в этих хоромах в гордом одиночестве. А Лори для этого просто идеальный напарник.
Она написала мне еще утром, предложила погулять по городу и поболтать. Я согласилась, не раздумывая. Увидеть ее, поговорить с ней — это как глоток свежего воздуха.
Мы встречаемся в центре, у Оперного театра. Лори выглядит, как всегда, сногсшибательно. В простых белых джинсах, кашемировом свитере и кедах она умудряется выглядеть так, будто только что сошла с обложки «Vogue».
— Крис! — она обнимает меня очень осторожно, и я утыкаюсь носом в ее пахнущие Норвегией волосы — понятия не имею, что за запах, но для меня Норвегия пахнет именно так. Отступает на шаг, смотрит на мой уже внушительный, обтянутый мягким кашемировым платьем живот. Улыбается просто как солнышко. — Ты такая кругленькая, Крис! Боже, аккуратная, маленькая!
— Ты прикалываешься? — Я закатываю глаза, но все равно растягиваю губы в ответ. — Я похожа на бегемота.
— На бегемота была похожа я, с шутовской двойней, а ты просто Дюймовочка! — Лори, получив мое разрешение, гладит живот.
Мы идем по Приморскому бульвару. Солнце светит, море блестит, пахнет йодом и жареными каштанами. Мы болтаем без умолку, как будто не виделись сто лет.
Я рассказываю ей про свою гончарную студию, про то, как глина успокаивает нервы, про свои кривые тарелки и уродливые вазы. Она смеется, говорит, что я нашла свое призвание.
— Ты не представляешь, как мне тебя не хватает на работе, — говорит Лори с абсолютно искренним сожалением в голосе. — Без тебя — как без рук. Тебе нет замены, Крис. Я уже даже не ищу.
Я задираю нос, прекрасно понимая, что это просто ее доброта. Лори всегда справляется — с детьми, с работой, с Димой. А еще она не спрашивает про Авдеева, про нас, не задает вопросов, на которые мне точно не хотелось бы отвечать, и я благодарна за это. Она болтает, как раньше, до всего этого.
Как будто ничего не произошло, и теперь у наших прогулок просто немного другие декорации.
Лори рассказывает про близняшек — что они уже уверенно встали на ноги и превратили их идеальную квартиру в полосу препятствий. Про Диму, который активно пополняет их словарный запас постоянной болтовней. Про новый проект в «Aura Financial», который обещает стать настоящим прорывом. Говорит много, быстро и весело. Я не дура — знаю, что делает это намеренно, чтобы в нашем разговоре не было неловких пауз. Старается отвлечь меня, и ее разговоры — как теплое одеяло, укрывающее от тянущего изнутри холода.
Но все-таки, когда присаживаемся на скамейку с видом на порт, спрашивает, как у меня дела — тем самым тоном, который не предполагает формальный ответ.
Мне хочется рассказать ей все. Про ледяные глаза Вадима, про то, что я просто… существую, про то, что мне тревожно, про золотую клетку, в которой я задыхаюсь.
Но я не могу.
Не имею права втягивать их с Шутовым в это все.
— Все хорошо, — улыбаюсь, используя остатки своего самообладания. — Мы с Авдеевым… нашли компромисс. Я не лезу к нему, он не лезет ко мне. Все цивилизованно.
Лори смотрит на меня долго, внимательно. Не верит ни единому моему слову.
Но не давит. Просто кивает.
— Если тебе что-нибудь понадобится, Крис…
— Я знаю, — перебиваю, чтобы она не продолжала, потому что тогда я точно разревусь. — Спасибо, Лори. Вы и так столько для меня сделали.
Мы сидим молча, смотрим на море. И в этой тишине я отчаянно борюсь с собой.
Мне так хочется спросить. Про вчерашний день. Про его праздник. Была ли там она? Его Снежная королева, его идеальная женщина? Смеялся ли он? Был ли счастлив?
Но я молчу и кусаю губу. Потому что боюсь услышать ответ.
А Лори, как будто читая мои мысли, не говорит об этом ни слова. Знаю, что она нарочно. Защищает меня от самой себя.
Мы гуляем еще, сворачиваем на Екатерининскую. Проходим мимо огромного, сияющего витринами торгового центра «Kadorr City Mall» — место, где продаются вещи, которые стоят, как весь мой «золотой парашют».
— Ты уже что-нибудь купила для малыша? — Лори, кивая на витрину детского бутика, где на манекенах-младенцах красуются крошечные костюмчики от Dior и Gucci.
Я качаю головой.
— Нет. Ничего.
— Почему? — удивляется она. — Я близняшкам скупала… м-м-м… все, что попадет под руку. Никогда не была шопоголиком. Но тогда меня прорвало. Правда, половину вещей потом так и передарила прямо с бирками — наивно верила, что дети не растут как кабачки в огороде.
— Не знаю, — пожимаю плечами. Правда не знаю. С момента моего приезда, единственное, на что я потратила деньги (и то — только свои) — это уроки в кружке и покупка необходимых для занятий, своих собственных инструментов. — Боюсь, наверное. Что если я куплю что-то, то… все станет слишком реальным?
А еще я понятия не имею, что нужно младенцам, и когда начинаю гуглить, то чувствую себя тупой овцой и почетной антиматерью года.
Разглядываю крошечные идеальные вещи в витрине и чувствую себя самозванкой.
Я же просто… инкубатор?
Достаю телефон, чтобы сделать пару кадров — костюмчик от Dior, несмотря на странный бело-голубой принт, действительно стильный. Я легко могу представить в нем своего сына, но я абсолютно не понимаю, на какой он возраст. Выглядит маленьким.
Пока настраиваю камеру, на экране всплывает входящее сообщение от номера не из списка контактов. Но я знаю эти три последние цифры. Я помню их наизусть. Удалить этот номер из своей памяти так и не смогла.