Пока не обращаю внимание, как его красивое лицо расслабляется, и Вадим прикладывает кулак к губам, видимо, пряча улыбку.
И только через секунду доходит, что он меня просто развел.
Загнал в ловушку, из которой у меня был только один выход — сказать то, что я сказала.
— Кристина, я не слежу за твоими расходами, если вдруг тебя это каким-то образом… беспокоит, — добавляет уже серьезнее. — Ты можешь и должна обеспечивать себе и нашему сыну все необходимое, потому что я физически не смогу держать на контроле каждый носовой платок или подгузник. Моя задача — делать так, чтобы вы ни в чем не нуждались, твоя — грамотно этим распоряжаться.
— Можно купить себе джет? — поджимаю губы, потому что до сих пор не решила — продолжать на него дуться или простить.
Слегка сведенные к переносице брови красноречиво дают понять, что отвечать на глупые вопросы он не собирается.
Ладно, спорить бесполезно — он все равно прогнет свое.
Разумными, мать его, аргументами.
Я чувствую себя побежденной и в знак очередной капитуляции поднимаю руки в сдающемся жесте.
— Спасибо, что хотя бы иногда не споришь. — Снова поворачивается к плите. — Стейки готовы. Поможешь с тарелками?
Слезаю с барного стула медленно-медленно, стараясь не выдать то, какой неуклюжей каракатицей я стала. Ноги просто ватные — приходится разминать их несколько секунд, прежде чем пропадают легкие спазмы в пальцах.
Иду к шкафу, где Галина Петровна хранит посуду. Впервые делаю что-то сама на этой кухне сама. Стараюсь держаться от Вадима на максимально возможном расстоянии, чтобы избежать даже случайного контакта между нами. Чувствую себя воздушным шаром, неповоротливо лавирующим в кактусовой роще.
Тянусь к дверце подвесного шкафчика, делаю шаг…
Его рука мелькает перед моим лицом. Я инстинктивно отшатываюсь, чтобы не дать до себя дотронуться — кажется, Авдеев именно это и хочет сделать…
А потом поднимаю взгляд.
Крепкая ладонь накрывает острый угол шкафчика, об который я бы неминуемо ударилась лбом. Авдеев не собирался меня трогать. Он просто…
Я сглатываю.
Замираю.
Смотрю на его руку, на сжатые пальцы. Поднимаю взгляд на его лицо, но он на меня даже не смотрит — свободной рукой достает вилки, ножи. Как будто сделал это защищающий жест рефлекторно.
Внутри что-то обрывается.
Вся моя броня, злость, спесь — все рассыпается в пыль от одного этого жеста.
Чувствую, как стремительно накрывает волна нежности. Такой острой и всепоглощающей, что становится трудно дышать. Хочется броситься к нему, обнять, уткнуться ему в грудь и разреветься. Сказать ему все-все, а особенно — какой дурой я была. И что, если бы во мне была хоть капля смелости — я бы лучше дала Лёве себя растерзать, но никогда не предала бы его.
Потому что любила до безумия.
Потому что люблю до сих пор.
Вадим убирает руку, делает вид, что ничего не произошло. Берет тарелки, начинает выкладывать на них стейки, салат.
А я стою рядом, как истукан, и не знаю, что делать.
Меня штормит, качает.
Прости, прости, ради бога, Тай, прости, пожалуйста… Будь таким как раньше — я тебя залюблю до смерти, клянусь…
— Прости, — шепчу, собирая в кулак всю свою волю. — Я…
Мои слова тонут в звонке его телефона.
Он лежит на стойке. Экраном вверх — как всегда.
Успеваю заметить имя — Лиза.
Вадим смотрит на экран, потом на меня. Сбрасывает вызов.
Реальность протягивает ко мне свои уродливые жесткие пальцы.
Реальность, в которой у него есть другая женщина. Та, которая звонит ему по вечерам. Та, с которой он, возможно, провел прошлую ночь. И с которой наверняка проведет сегодняшнюю.
Делаю шаг назад. Потом еще один.
Боль возвращается. Усиленная в сто крат. Ревность впивается в сердце раскаленной отравленной иглой.
Я вспоминаю, что они вместе уже… столько? Примерно полгода? Это в два раза дольше, чем были вместе мы. Для него это, видимо, серьезно. А я… просто досадное недоразумение. Инкубатор для его сына.
Вадим ставит тарелки на столешницу.
— Садись, Кристина, тебе нужно поесть. — Голос у него все такой же ровный и спокойный.
Ничего такого не произошло, да, Тай? Ты даже не пытаешься ее скрывать.
Я сажусь. Как робот. Беру в руки вилку и нож.
— Ты говорила с Лори? — спрашивает он. Осторожно. — По поводу родов. Она сможет приехать?
Отрицательно качаю головой. Боюсь открыть рот, чтобы вместо ответа из меня не вырвался крик. Или истерика.
— Ясно. Я попрошу Алёну освободить мой график на три недели. Неделю до и две после. Я буду рядом. Мы спра…
— Мне не нужна твоя помощь! — перебиваю его на полуслове. — Я не безрукая. Я хожу на курсы и прекрасно справлюсь сама. Чтобы правильно орать на схватках, мне твое присутствие не нужно, Авдеев.
— Даже не сомневаюсь, — в его голосе появляется лед. — Но это мой сын. И я буду рядом. Нравится тебе это или нет.
— А как же Бедная Лиза? — все-таки срывается с моих губ. Знаю, что потом об этом пожалею, но сейчас на тормоза уже не хватает сил. — Она не будет против, что ты три недели будешь играть в заботливого папочку с бывшей любовницей?
Его взглядом в эту минуту, наверное, можно заморозить даже супер-вулкан.
— Моя личная жизнь тебя не касается, Кристина.
— Еще как касается! — Я почти кричу. — Я не хочу, слышишь?! Я не хочу, чтобы к моему сыну протягивала грабли посторонняя…!
— Хватит, Таранова. — Не рявкает. Но кажется, лучше бы крикнул, потому что размазывает меня двумя словами до состояния папиросной бумаги.
Мы смотрим друг на друга через стол.
Конец. Никакого мира не будет.
Демонстративно отодвигаю тарелку на край стола.
— Мне кусок в горло не лезет, когда я на тебя смотрю. — И на этот раз у меня есть силы сказать это, не отводя взгляд.
Лицо Авдеева каменеет.
Через секунду он встает. Берет свою тарелку с идеальным, сочным стейком к которому даже не притронулся. Подходит к мусорному ведру и просто выбрасывает его вместе с тарелкой.
— Приятного аппетита, — бросает через плечо.
Уходит, даже, блядь, не хлопнув входной дверью.
А я остаюсь одна. В этой огромной, холодной квартире.
Роняю голову на скрещенные руки.
И реву. Горько и безнадежно. Как никогда в жизни.
Глава пятнадцатая: Барби
Я просыпаюсь с ощущением тяжести, как будто всю ночь на моей груди спал слон. Вчерашний вечер — как размытое, уродливое пятно. Его ледяной голос, звонок от нее, его тарелка, летящая в мусорное ведро, и оглушающая тишина после того, как за ним захлопнулась дверь.
Я не плакала долго. Просто сидела на холодном полу кухни, обхватив руками живот, и смотрела в темноту за панорамным окном. Чувствовала себя настолько пустой и выжженной, что, казалось, внутри не осталось ничего, кроме пепла.
Но утром, когда приходит Галина Петровна, я заставляю себя встать. Заставляю себя умыться, одеться, улыбнуться. Я — актриса. И сегодня у меня новая роль — роль послушной девочки, которая выполняет приказы своего хозяина.
Галина Петровна встречает меня на кухне с тарелкой дымящегося омлета, пахнущего так умопомрачительно, что у меня начинает урчать живот, и обеспокоенным взглядом.
— Кристиночка, ты чего такая бледная? — Ей всегда достаточно одного взгляда на меня, чтобы раскусить мое настроение. И она никогда не ошибается. — Не спала? Нездоровится?
— Все в порядке, — вру я, садясь за стойку. — Просто… погода.
Она не верит, я это вижу. Но не давит. Просто ставит передо мной чашку с моей крохотной порцией утреннего кофе и тарелку.
Я ем, заставляя себя проглатывать кусок за куском. А в голове — его слова, что я должна заботится о том, чтобы у нашего сына было все, что ему может пригодится. И что, если я не хочу заниматься этим сама — без проблем, он найдет того, кто и эту работу выполнит по первому разряд.
А я… просто представляю, что у моего сына даже одежда и соски будут куплены кем-то другим — и выворачивает. Лупит по чему-то очень чувствительному внутри, по самому беззащитному.
Но я же ничего в этом не понимаю.
А Лори улетела вчера вечером. И мне просто… господи, абсолютно некого попросить о помощи. Мысль о том, чтобы обращаться с этим к Алёне, вызывает резкий отрицательный отклик во всем теле — она и так уже буквально как будто везде.