Сейчас я смотрю на свою «золотую клетку» не как на тюрьму, а как на… холст.
Заглядываю в детскую. Здесь все идеально. Светло. Безупречно. Коляска, которую привез Вадим, стоит в углу, как арт-объект. Кроватка из светлого дерева, комод, пеленальный столик. Все самое лучшее, дорогое и безопасное. Но на выкрашенных в нежно-голубой, правильный и убаюкивающий цвет стенах, уже появились маленькие детали — забавный календарь для заметок обо всем из жизни малыша, подвесной коврик со специальными маленькими тактильными выпуклостями, чтобы мой сын трогал его своими крохотными ручками, пока мы будем гулять на ручках. На полках уже полно детских вещичек, на столике в милых смешных баночках — все необходимые ему детские средства гигиены.
Мой взгляд замирает сначала на окне, которое занимает значительную часть стены, а потом — на противоположное пространство. Оно полностью свободное, чистое, похожее на ватман, который так и просится его… испачкать.
Прижимаю пальцы к губам, пока хожу туда-сюда и поглядываю, пытаясь понять, действительно ли это то, чего я хочу — или просто глупость от безделия?
Я хочу ее разрисовать.
Сама. Своими руками. Даже если будет криво и неумело, зато — моими руками. Я буду рисовать на ней свое тепло, которое потом увидит мой маленький Авдеев. Хочу, чтобы первое, что он увидит, просыпаясь, было не холодное, дизайнерское совершенство, а смешные рисунки его криворукой мамочки.
И как только я допускаю эту идею в голову, она захватывает меня целиком. Я еще не до конца четко понимаю, что хотела бы нарисовать, но если прикрыть глаза, то в голове мелькают бело-розовые облака, радуги, шмели. Кончиками пальцев чувствую, как на губах появляется улыбка — широкая, довольная как у того вампира из мультика про монстров.
А потом улыбка медленно гаснет, стоит вспомнить что это — не моя квартира, а авдеевская собственность. И что я не могу просто взять и начать рисовать на его стенах.
Мне нужно… ну, наверное, хотя бы дать ему понять, что собираюсь это сделать, чтобы потом не было мучительно больно смотреть, как парни в комбинезонах и с валиками, будут закрашивать мои художества.
Мне придется ему позвонить. Ну или написать. Нарушить свое же правило — держать молчаливую дистанцию. Снова проявить инициативу, показать свою уязвимость.
Хожу по комнате из угла в угол, как загнанный зверь. В голове — война. Гордость кричит: «Не смей унижаться и клянчить!». А что-то другое, новое, теплое, материнское, шепчет: «Это же для Авдеева-младшего, ничего страшного не случится, если я просто спрошу — можно ли…».
Вадим никогда мне не отказывал. Правда, так было ДО того, как я открыла крышку его ноутбука…
Я сажусь на диван, беру в руки телефон. Звонить? Нет, господи, абсолютно точно нет — если услышу его холодный каменный голос, точно не смогу выдавить из себя ни звука.
Написать сообщение? Какое? О чем? Перебираю в голове варианты, но не могу найти тот, в котором ясно доношу суть и при этом это не похоже на униженную челобитную.
Голосовое, да. точно. Это — компромисс. Он услышит мой голос, но я не услышу его.
Нажимаю на кнопку записи, но из-за колотящегося в горле сердца, приходится начать с невнятной паузы, чтобы выдохнуть.
— Привет, — голос все равно предательски дрожит и срывается. — Я… я знаю, сейчас день, ты, наверное, очень занят. Но у меня… у меня появилась идея. Я сейчас в детской. И я подумала… тут стены такие… пустые. Я бы хотела разрисовать одну. Сама. Нарисовать что-нибудь… для сына. Облака, или животных, я еще не решила. Но мне нужно твое разрешение. Это же твоя квартира. В общем… дай знать, что ты думаешь. Если нет — я пойму.
Переслушиваю. Голос — жалкий, просящий. Тут же стираю.
Записываю снова. На этот раз — более уверенно и отстраненно.
— Вадим, добрый день. Я по делу. Хочу внести некоторые изменения в интерьер детской комнаты, возможно, расписать одну из стен. Так как это твоя собственность, мне необходимо твое официальное согласие. Подумай и сообщи о своем решении.
Снова стираю. Слишком сухо, по-деловому. Как будто я прошу разрешения на перепланировку офиса.
Я записываю и стираю сообщение раз десять. И в итоге, отчаявшись, просто надиктовываю то, что идет из самого сердца.
— Привет. Это я. У меня тут… идея. Я в детской. И я смотрю на эти стены, и они такие… пустые. Я хочу их разрисовать. Сама. Чтобы, когда родится наш сын, он видел не просто голубой цвет, а что-то… ну, не знаю… прикольное. Я не знаю, что это будет. Может, просто облака. Или смешные животные. Пока никакой конкретики, только идея и дурной энтузиазм. Но я не могу сделать это без твоего разрешения. Это же… твой дом. В общем… подумай. Пожалуйста.
Я отправляю, не переслушивая. И тут же швыряю телефон на другой конец дивана, как будто это граната с выдернутой чекой.
Проходит полчаса. Я сижу, не двигаясь. Смотрю в одну точку и стараюсь не подаваться желанию проверить — а прочитал ли он его вообще, пока я тут сижу и дергаюсь в ожидании ответа.
Еще полчаса тишины. Логично — Авдеев занят, у него дела. Ему не до моих дурацких идей.
Еще час. Я даже успеваю убедить себя в том, что это была абсолютно инфантильная дурацкая идея, из разряда тех, которые могут прийти исключительно в «беременную» голову.
А потом телефон «ожидает» входящим, и от неожиданности я почему-то громко шмыгаю носом и прячу ладонью улыбку, потому что на экране — «Авдеев». Так я его подписала.
Но уже через секунду эйфория сходит на нет и в голову вонзается мысль — Мое Грёбаное Величество решил лично меня отчитать. Иначе… зачем? Не для того же, чтобы сказать: «Я не против»?
Но не ответить после того, как написала первой — это уже просто какой-то детский сад.
Просто, пока подношу телефон к уху, уговариваю себя держаться и ни за что на свете не дать ему почувствовать свое разочарование и боль.
— Алёна должна была оставить тебе документы, Кристина — я так понимаю, ты их даже не смотрела?
— Эм-м-м…
Чувствую себя круглой идиотской, потому что ожидала услышать что угодно, но точно не это.
— Ты слушал мое голосовое? — переспрашиваю на всякий случай. Не могу отделать от ощущения, что мы с ним играем в «испорченный телефон».
— Да, Кристина, поэтому и спрашиваю.
— Я не… — Если покопаться в памяти, то даже вот так сходу и не вспомню, в какой ящик комода их сунула. — Я не думала, что там что-то важное…
Пока размышляю над тем, насколько же по-идиотски звучат мои слова, слышу на том конце связи приглушенное: «Вот же упрямая коза…»
Он не называл меня так с тех пор, как мы…
Я резко трясу головой, немного отрезвленная его деловым тоном, на этот раз уже не в сторону, а точно мне
— Найди эту папку, посмотри, что там — потрать полчаса своего драгоценного времени. И перезвони мне.
Он заканчивает разговор, оставляя меня наедине с гудками и полным непониманием происходящего.
Иду в гостиную. Несмотря на то, что была уверена, что не помню где лежит эта чертова папка, нахожу ее с первого раза. Открываю, перекладываю документы: договоры, графики, целая кипа бумаг на каждый случай жизни. Я пролистываю их, почти не глядя, потому что ничего того, что хотя бы как-то касалось моей просьбы, там явно быть не может.
Но спотыкаюсь, когда очередь доходит до документов на право собственности этой квартиры. Пробегаю взглядом по строчкам, и мой мозг отказывается понимать смысл написанного. Адрес… да, это адрес этого пентхауса.
Собственник — Таранова Кристина Сергеевна.
Я перечитываю снова. И снова. Раз десять — не меньше, но смысл от этого все равно не меняется — эта здоровенная квартира действительно принадлежит… мне.
Осознание этого так глушит, что приходится спуститься на пол, как будто на диване вдруг не осталось места для меня и моего… чертового упрямства. В ушах шумит, но если постараться прислушаться, то там просто одна, зацикленная в бесконечность фраза: «Какая же ты дура, Крис…»
Все это время… все эти недели… я жила здесь, чувствуя себя пленницей в его золотой клетке. Ненавидела эти стены, презирала холодный, бездушный интерьер, потому что все это было демонстрацией его власти, контроля и безграничных возможностей.