Но сейчас, под пристальным взглядом Вадима, все равно тянет одернуть одежду и поправить волосы. Синий взгляд скользит по моему животу, замирает. Я укладываю ладонь сверху — чувствую упрямый пинок ножкой, немного морщусь, пытаясь успокоить поглаживаниями. Обычно это работает, но сейчас сын как нарочно пинается еще раз.
— Хватит бодаться, — говорю шепотом, рефлекторно, потому что за последние недели это тоже стало нашей маленькой традицией — разговоры и поглаживания. Я все ему показываю, надеясь, что он видит мир моими глазами, и уже в восторге от того, во что его чокнутая мамочка собирается превратить его дизайнерскую комнату.
Вадим делает шаг ко мне.
Краем глаза замечаю, как Галина Петровна тихонько, почти незаметно скрывается на кухне, оставляя нас наедине.
Авдеев становится рядом. Следит за движением моей ладони.
Я не могу поднять взгляд — он так близко, что от сумасшедше любимого запаха кружится голова. И во рту — горячо, так, что тянет прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать рвущуюся наружу потребность в поцелуях. В последнее время я постоянно о них думаю. Вспоминаю, что иногда их было так много, что от его щетины у меня покалывал подбородок. Мне очень нравилось это тогда, но сейчас хочется просто адски сильно.
— Хулиганит? — слышу над головой спокойный ровный голос.
— Угу, — еле выдавливаю, боясь посмотреть ему в глаза.
Вижу, как сжимает — и разжимает висящую вдоль тела руку.
Она так близко, что жар от ладони просачивается мне под кожу даже через одежду.
Стараясь на анализировать и не задумываться над причинами и последствиями очередной импульсивной выходки — тянусь. Смыкаю пальцы на его запястье. Подтягиваю руку ближе — не чувствую никакого сопротивления.
Кладу его ладонь на свой живот.
Там, где наш сын только что ощутимо двинул меня под ребрами.
Зачем-то задерживаю дыхание, когда длинные пальцы мягко, сначала почти незаметно, а потом чуть смелее — гладят. Вспоминаю, как вот так же гладил меня. Водил пальцами по спине, когда валялась на пляже, как массировал мне затылок, пока дремала у него на плече под старый американский боевик.
Чувствую отчетливый пинок, а через секунду — слышу над головой громкий вдох.
Набравшись смелости — все-таки смотрю.
Натыкаюсь на широченную улыбку. На чертиков в глазах, которые Авдеев слегка щурит, и его ресницы снова превращаются в преступление против моего сердечного ритма. Сын как чувствует первый телесный контакт — уверенно «бодает» ножкой как раз ему в ладонь. Вадим смеется. Пальцы двигаются увереннее. Кажется, еще немного — и он поймает нашего маленького забияку за пятку даже через одежду.
— Не больно? — смотрит мне в глаза. Как будто с искренним беспокойством.
— Сейчас нет, — голос снова предает, опускается до шепота. — Но иногда бывает… Нужно провести воспитательную работу с отпрыском, Вадим Александрович.
Я просто шучу.
Как всегда, чтобы не поддаваться панике.
Но в ответ пальцы чуть-чуть сильнее надавливают на живот — как будто проявляя немного правильного и уместного авторитета. Замечаю, что вторую руку Вадим достаточно резко толкает в карман штанов.
— Эй, пацан, так нельзя, — голос — хоть и мягкий — но звучит в достаточной степени серьезно. — Маму нельзя обижать. Мама — важнее всех, ладно?
Мне отчаянно хочется верить, что пока сжимаю пальцами его запястье, он не чувствует с каким остервенением бьется мое сердце.
Глава восемнадцатая: Барби
За последние недели тишина в моей квартире стала другой. Она больше не давит и не размазывает пустотой. Она стала… наполненной. Пропитанной едва уловимым запахом краски, отголосками негромкого смеха и фантомным ощущением присутствия Вадима, даже когда его здесь нет. Я живу в этом странном, хрупком мире, который мы с ним построили внутри моей золотой клетки, уже три недели. Мире, который, как лоскутное одеяло, соткан из тихих шуток, обсуждений без споров и долгих, наполненных молчанием вечеров.
Стена в детской почти готова. Она больше не пустая и бездушная. Теперь по ее нежно-голубому небу плывут пушистые, бело-розовые облака, летят неуклюжие, нарисованные моей рукой самолетики, парят воздушные шары и жужжат смешные, пузатые пчелы. Это сборная солянка, хаотичная и наивная, лишенная всякой композиции, но она — моя, и она — живая. Теперь каждый раз, когда я захожу в детскую, мое сердце наполняется тихой, щемящей нежностью.
Все это время Вадим рядом.
Мы договорились, что он будет приезжать раз в несколько дней, чтобы «контролировать процесс», и я, сжав зубы, готовилась к тому, что в итоге даже моя личная идея превратится в его от начала и до конца. Была уверена, что он будет стоять за моей спиной, как надзиратель, критикуя каждый мазок и любое неверное движение.
Но все получилось совсем по-другому.
Вадим приезжал. И… просто помогал.
На стремянку, как и обещал, он меня не пустил. Вместо этого сам залезал наверх, с кисточкой и валиком, и рисовал — очень сосредоточенно и старательно, без намека на раздражение на лице. Рисовал облака по моим эскизам, выводил контуры воздушных шаров. Делал это пока я сидела внизу, на мягком коврике, окруженная банками с краской, и просто в открытую пялилась: на то, как напрягаются мышцы на его спине, как сосредоточенно он хмурит брови, какой он мужественный, даже с моей заколкой, которую я торжественно ему выдала, чтобы челка не лезла в глаза.
Так, незаметно, у нас сложился вполне жизнеспособный тандем. Он — наверху, я — внизу, в своей безопасной зоне, откуда не нужно высоко тянуться. Мы почти не говорили о прошлом — никто из нас не решился ступить на это минное поле. Мы говорили о настоящем. О том, какой оттенок розового лучше подойдет для заката, и о том, что у моего жирафа слишком длинная шея, маленькие ножки и непростительно грустные глаза.
Между нами наладился хрупкий, почти невесомый контакт. Как тонкий лед на весенней реке — еще страшно ступить, но уже видно, что под ним — не черная, бездонная пропасть, а живая, текучая вода.
За все это время я ни разу не видела, чтобы ему звонила Лиза. Старалась не думать почему, гнала от себя эти мысли, как назойливых мух. В те дни, когда Вадим был у меня, он был… как будто бы моим: приезжал после работы, и мы рисовали до позднего вечера, пока он, каким-то чудом угадывая что я в шаге от усталости, не заканчивал наши художества своим безапелляционным, но почему-то уже совсем не раздражающим: «На сегодня — все». Несколько раз оставался на ночь — спал на диване в гостиной и ни разу ни на что не пожаловался. И в такие ночи я, лежа в своей кровати этажом выше, чувствовала себя в безопасности. Зная, что он здесь, за стеной, засыпала мгновенно, и мне не снились кошмары.
До родов остается чуть больше недели (Воронцова поставила срок на двадцать девятое октября), и мы договорились закончить нашу фреску за эти выходные. Вадим приехал около шести, как всегда, без предупреждения, просто открыв дверь своим ключом.
Галина Петровна, увидев его на пороге, только всплеснула руками и засуетилась, накрывая на стол. Она всегда так делает, когда он приезжает. И каждый раз я чувствую себя неловко, как будто она насквозь видит глупую, девичью радость, которую я так старательно пытаюсь скрыть.
Мы заканчиваем последний кусок стены. Вадим стоит на стремянке, дорисовывает последнее, самое пушистое облако. Он в простой серой футболке, которая обтягивает его мощный торс, и в старых, вытертых джинсах, забрызганных краской. Поднимает руку с кисточкой, чтобы сделать финальный мазок, и футболка задирается, обнажая полоску загорелой кожи над ремнем.
Я сижу на полу, делаю вид, что смешиваю краски, но сама украдкой на него смотрю. На его широкую спину, на рельеф мышц, на то, как напрягаются его плечи. И чувствую, как внутри все тает, превращаясь в теплую, тягучую патоку. Мое тело помнит его. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый стон. И это знание — пытка, но сладкая и мучительная.