Я быстро отворачиваюсь, подхожу к миске с фруктами. Беру морковку, начинаю ее грызть. Хруст кажется оглушительным в этой тишине. Я ем ее, как кролик, одну за другой. Галина Петровна шутит, что у моего сына будут длинные уши и пушистый хвост. А я просто пытаюсь занять чем-то рот, чтобы не сказать глупость.
Мне нужно спросить. Нужно. Сейчас, когда между нами наступило хрупкое перемирие, когда он не смотрит на меня, как на врага. Хочу знать, что будет потом. После того, как я рожу. После того, как эта стена будет закончена, и у него больше не будет повода приезжать. Как мы будем делить нашего сына? Посмотреть ему в глаза и спросить в лоб: «Ты ведь его не заберешь, правда?» Услышать утвердительный ответ и выдохнуть.
Я набираю в грудь побольше воздуха, собираясь с силами, чтобы задать этот страшный, но жизненно необходимый вопрос.
Но не успеваю.
— Как тебе имя Максим? — спрашивает Вадим, спускаясь со стремянки.
Я давлюсь морковкой, и меня прошибает кашель.
— Что?
— Имя. Для сына. — Он вытирает руки. Его лицо абсолютно серьезно. — Максим Вадимович Авдеев. Звучит. Солидно.
Я смотрю на него, и во мне просыпается мой вечный дух противоречия. Он уже все решил. Как всегда. Не спросил. Не посоветовался. Просто поставил перед фактом, как будто мы обсуждаем не имя нашего ребенка, а название нового отдела в его корпорации.
— Неплохо, — мой голос звенит от сарказма, — только я уже придумала.
— Поделишься? — В синих глазах появляется интерес.
— Гомес, — выпаливаю я первое, что приходит в голову. Привет, семейка Адамс.
— Ты серьезно? А почему не Чунгачгук?
— Абсолютно, — киваю я с самым невозмутимым видом, хотя внутри все сжимается от собственной глупости. — Гомес Авдеев. По-моему, звучит очень… концептуально.
Авдеев смотрит на меня примерно секунду, потом его губы дергаются, и он начинает смеяться. Громко, от души. Так, как я не слышала уже целую вечность. От этого звука у меня внутри все переворачивается, щеки заливает румянец. Черт, я была уверена, что разучилась краснеть еще в прошлой жизни.
— Гомес Авдеев, — повторяет Вадим, вытирая выступившие от смеха слезы. — Имя для наркобарона.
— Ну и хорошо. — Я тоже начинаю смеяться, чувствуя, как внутри открываются все мои клапаны и копившееся все эти месяцы напряжение медленно стравливается, а пустота тут же заполняется чем-то теплым и щекотным. — Сразу понятно, что решала.
— Мой сын не будет наркобароном, — говорит уже серьезнее, но в глазах все еще пляшут смешинки.
— А кем? — спрашиваю я, и мне действительно интересно.
— Ну, очевидно, однажды ему и Стаське придется взять все в свои руки. — Он разворачивается, оценивает взглядом стену, как будто погружаясь в своим мысли. — Хотя, конечно, вряд ли это сильно от меня зависит.
— А я думаю, он будет футболистом, — говорю я, тихонько охнув и потирая живот в том месте, куда снова боднулся мой сын. В последнее время притих, и Ирина Андреевна говорит, что это тоже абсолютно нормально перед родами, но я все равно жутко скучаю по его возне. — Удар у этого парня поставлен уже сейчас.
Мы замолкаем. Я беру еще одну морковку, верчу ее в пальцах. И вдруг, сама от себя не ожидая, говорю:
— А как тебе… Марк?
Вадим отворачивается от стены, спускает взгляд с моего лица на живот — и обратно. Как будто ждет, шучу я или всерьез.
А я, вот так неожиданно, абсолютно всерьез. И уже мысленно примеряю — Марк, Марик, Маркуша, Морковка. Марк Авдеев.
И я понимаю, что да. Только так. Мысленно пробую — Ма-а-а-а-арик, и хочется тут же тянуться, смотреть, как он открывает крошечный рот, зевая. И как тянется к моему лицу ручками, чтобы потрогать.
Осторожно поглядываю на Вадима и боюсь, что он скажет «нет».
Что решит покомандовать и разрушить этот хрупкий момент нашего единения.
Ничего не имею против «Максима», но какой к черту Максим, если он — Марк?
Вадим молчит. Достаточно долго, чтобы я отчаялась и уже начала придумывать, с каким выражением лица встречу его категорическое «нет».
— Марк, — наконец, говорит он, как будто пробуя имя на вкус. — Марк Авдеев.
Снова разглядывает стену, на этот раз нижнюю часть, которую рисовала я.
— Имя для серьезного мужика, — посмеивается.
— Или для того, кто забьет решающий гол в финале Лиги Чемпионов, — улыбаюсь я.
Он смотрит на меня. И тоже улыбается. Искренне. Тепло.
И в этот момент, в этой тишине, наполненной запахом краски и нашего общего смеха, я чувствую, что мы — не враги.
Мы — родители.
Родители нашего, еще не рожденного, Марка.
Остается последний, самый маленький кусочек стены — крошечный прямоугольник неба рядом с дверным проемом, куда нужно вписать еще одно, самое пушистое облако. Это моя часть работы — Вадим со своей почти закончил. Но я, вместо того чтобы сосредоточиться и сделать последний рывок, намеренно тяну время. Просто… еще совсем не поздно, и если мы закончим сейчас, то он, скорее всего, уедет. А мне нужно, чтобы остался. По множеству самых разных причин, добрую половину из которых я даже мысленно не хочу произносить. Поэтому, вместо того чтобы взять кисть, делаю вид, что разглядываю нашу «фреску», выискивая в ней возможные изъяны, а на самом деле просто смотрю, как работает Вадим. Как его сильная рука уверенно ведет кисть, как напрягаются мышцы на спине под тонкой тканью футболки. Сейчас я не хочу представлять, могут ли там быть следы от ногтей другой женщины — я вспоминаю, как на ней смотрелись мои. Сама себя загоняю в ловушку, потому что чем больше воображаю — тем сильнее почему-то кажется, что когда-нибудь… может быть…
— Устала? — не отрываясь от процесса, спрашивает Вадим, лишь немного дернув головой в мою сторону.
— Чуть-чуть. — Это ложь. Я не устала. Я просто не хочу, чтобы этот день, этот момент, наше хрупкое невесомое перемирие заканчивалось.
Вадим опускает кисть, смотрит на меня со своей стремянки, и в его взгляде нет ни капли раздражения.
— Тогда отдыхай. Я сам закончу.
— Давай уже завтра? — Качаю головой, пряча за спину руку со скрещенными на удачу пальцами. Делаю шаг к маленькому столику, на котором у нас разложены все малярские принадлежности. Чувствую себя уткой, потому что мое тело стало грузным и неуклюжим, и я как будто переваливаюсь с лапы на лапу.
Вадим никогда не жалуется на усталость, но я ее вижу: как иногда он незаметно потирает шею, разминая затекшие мышцы, на пару секунд замирает, прикрыв глаза. Он изо всех сил старается сохранить хрупкий, почти невозможный баланс между своей империей, дочерью и мной. И мне снова хочется просить: «А как потом? Ты же не сможешь жить в таком ритме… бесконечно?» Но я молчу, потому что боюсь услышать ответ, хоть и нуждаюсь в нем мучительно остро.
Вадим смотрит на меня секунду, потом кивает. Спускается со стремянки, и комната мгновенно становится меньше, а воздух — плотнее и гуще, пропитанным его присутствием.
— Галина Петровна оставила ужин, — трусливо отступаю на шаг, чтобы увеличить спасительную дистанцию. — Я разогрею. А ты… иди в душ.
Он молча уходит наверх, а я иду на кухню, с колотящимся как в клетке сердцем, потому что, хоть сегодня и не первая наша ночевка вдвоем, каждый раз, когда я понимаю, что мы будем спать под одной крышей — мне… сложно. Но и спокойно одновременно. Я достаю из холодильника говяжьи шницели, рис с овощами, ломтики пряного сыра халуми, который тут же отправляю на гриль на пару минут. Накрываю на стол — руки дрожат, тарелки стучат друг о друга, и я мысленно ругаю себя за эту предательскую слабость. Наверное, вот так себя чувствуют зависимые люди — понимают, что эта дрянь их убивает, но все равно не могут от нее отказаться, потому что сиюминутный кайф кажется слаще, чем последующая за ним многочасовая ломка.
Вадим возвращается, когда я как раз завариваю свой любимый фруктовый чай том самом, привезенном из Осло заварнике. Авдеев переоделся. На нем чистая серая футболка и простые домашние штаны. Влажные, темные волосы прилипли ко лбу, по шее стекает капелька воды. Тонкая ткань футболки облепляет мощный торс настолько плотно, что отчетливо виден каждый рельеф и изгиб мышц. Он такой красивый, такой до боли, до сумасшествия сексуальный, что мои пальцы рефлекторно сжимаются, потому что тело до сих пор помнит, какой он — под этой одеждой. Помнит слишком хорошо. Щеки заливает краска — смесь стыда, обиды, грусти, злости. Не хочу его рассматривать, но почему-то кажется, что багровое пятно над его ключицей слишком очевидно похоже на засос. Мысленно бью себя по рукам, вспоминая, что мы проверили вместе пол дня и никакого пятна там не было, да и сейчас нет — это просто тень от светильника.