В середине третьей недели Вадим улетел за очередным контактом к янки, и на целых пять дней я осталась совсем одна.
Первый день был адом. Хаос, который мы до этого как-то умудрялись сдерживать вдвоем, обрушился на меня с силой цунами. Я бегала по квартире, как сумасшедшая, пытаясь одновременно покормить Марка, помыть бутылочки, поменять ему подгузник и не сойти с ума от недосыпа и одиночества. Плакала вместе с сыном, чувствовала себя самой никчемной матерью на свете и проклинала тот день, когда возомнила, будто могу справиться.
На вторые сутки что-то изменилось. Я проснулась с ощущением злой, холодной решимости. Вспомнила слова своего психотерапевта из Осло: «Если не можешь контролировать ситуацию, начни контролировать то, что можешь». Я достала блокнот, который купила еще во время беременности, и начала писать.
График. Расписание. План.
Я расписала весь свой день по минутам. Кормления, сон, прогулки, вечерняя ванна, контрольное взвешивание через день. Завела страницу для списка покупок. Отдельную — для наблюдений за Марком: сколько съел, сколько спал, как сходил в туалет. Это было смешно и нелепо, но это сработало. Этот блокнот стал моим огнетушителем против хаоса.
И я справилась.
Когда Вадим вернулся, он застал не заплаканную, измученную истеричку, а спокойную, немного уставшую, но собранную молодую мать, которая уверенно качала на руках своего сына. Он, конечно, не сказал ни слова, но мне показалось, что тень удивления, на минуту мелькнувшая в его синих глазах, сменилась уважением.
За следующих две недели, я не просто как-то прижилась в этом хаосе, но и научилась им управлять, и вдруг оказалось, что у меня есть время посмотреть сериал, помочь Галине Петровне на кухне, сбросить Виктору список покупок для Марка и даже немного потрещать в чате. Лори добавила меня в их маленький, закрытый мамский чат, где никто не мерился успехами детей и не делил материнство на правильное и неправильное. Там мы просто смеялись над своими страхами, делились дурацкими историями и поддерживали друг друга. И я впервые почувствовала себя… нормальной, адекватной женщиной, а не не влезающей в прокрустово ложе неправильной чушкой человека.
Я начала делать легкую зарядку по утрам, пока Марк спал, разведала обстановку в спортзале на первом этаже моего ЖК, и присмотрела бассейн неподалеку.
Прошел всего месяц, но все… изменилось.
И мне даже немножко жаль, что тот чудесный костюмчик от Диор, который поначалу был до смешного велик, теперь отправлен на полку, вместе с другой горой одежды, из которой Марк безнадежно и окончательно вырос.
Во вторник Вадим снова улетел в Штаты, но перед отъездом мы, наконец, подняли тему няни. Как ни странно, но подняла ее именно я, хотя до родов мне казалось, что еще одного постороннего человека в доме я просто не вынесу. Но сейчас меня даже похожая на робот-пылесос Наталья не раздражает, потому что я научилась воспринимать ее не как врага, а как человека, благодаря которому мне не приходится думать о стирке, глажке и уборке. А после того, как Галина Петровна рассказала, что она в одиночку воспитывает сына с какой-то тяжелой генетической болезнью, и я, переступив через свои психи, еще раз предложила поменять график так, чтобы она могла совмещать работу и визиты сына к врачу, мы нашли идеальный вариант.
Теперь я понимаю, что из вариантов справляться без няни или немножко облегчить себе жизнь, выбор очевиден. Я хочу вернуться в гончарную студию, хочу снова почувствовать глину под пальцами. Хочу заниматься спортом, пойти в бассейн и, возможно, иногда читать по утрам в кафе на набережной, сама, хотя бы тридцать минут.
До того, как Лори забросила меня в свою группу, я почти что успела заработать себе комплекс, читая разные «мамские форумы», на которых явно какие-то святые женщины готовы были не есть и не спать, лишь бы ни на минуту не отдать ребенка свекрови. Слово «няня» сразу же вызывало в их рядах шипение и крестный ход против «ужасных ленивых кукушек». Однажды черт меня дернул спросить, может ли пирсинг в соске быть причиной, по которой у меня не сложилось с грудным вскармливанием. И, как говорится, разверзся портал в ад. Сначала в мой адрес, а потом — в адрес производителей смесей и бутылок. Связи я так и не уловила, но мне стало заметно легче после того, как в нашей группе на девять человек нашлось еще две таких же (Лори была одной из них) как и я, «бракованных». Нас там называли счастливицами, сохранившими сиськи в первозданном виде.
Когда Галина Петровна ставит кексы в духовку, я оставляю Марка спать в стульчике-качалке на первом этаже, включаю радионяню и бегу переодеваться — Вадим должен быть с минуты на минуту, и я не хочу встречать его в футболке и клетчатых штанах от пижамы. Времени на долгое планирование особо нет, поэтому меняю свой домашний «лук» на свободные вельветовые штаны-баллоны и кашемировый джемпер цвета топленого молока, выгодно подчеркивающий мою полную грудь. Не знаю в чем мистика, но она все равно стала больше и бедра слегка раздались, хотя талия вернулась к до родовым параметрам уже через три недели после родов. И теперь мои «песочный часы» стали еще более… выразительными.
Слышу, как открывается входная дверь, когда наношу на губы немного карамельного тинта с эффектом влажного блеска. Взбиваю волосы и бегу по лестнице, чувствуя себя ребенком, который собирается поймать Санта-Клауса.
А на последней ступени почему-то замираю, не в силах пошевелиться, когда взгляд натыкается на Вадима.
Господи, как же я по нему соскучилась… Мамочки, как же сильно-сильно соскучилась…
С его появлением воздух в гостиной мгновенно становится плотным, наэлектризованным. Вадим только что с самолета, это видно — в строгом черном костюме, белоснежной рубашке, с дорогой кожаной сумкой в руке. Уставший, но собранный, как натянутая струна. Он даже пахнет дорогой и самолетом, чужим городом и… им.
Этот запах бьет по мне, как ток, заставляя дыхание предательски сорваться.
Марик, который до этого мирно спал в качалке, начинает кряхтеть. Вадим, даже не сняв пиджак, подходит к нему, наклоняется, и его огромное тело отбрасывает тень на маленькую фигурку сына.
— Привет, мужик, — говорит очень тихо, и его голос, обычно властный и стальной, сейчас звучит хрипло и нежно. — Скучал?
Он подхватывает Марка на руки — легко и уверенно, но в этом столько бережности, что у меня щемит в груди. Сын затихает, вижу, как смотрит на него немного сосредоточенно и… улыбается.
Ужасно смешной, беззубой, абсолютно счастливой улыбкой.
Я читала, что дети начинают различать лица только к трем месяцам, но есть исследования, которые показывают, что они способны на это уже в первые недели жизни. Я даже не сомневаюсь, что Морковка уже прекрасно отличает маму от папы. И Вадиму он улыбается совсем не так, как мне. Между ними своя особенная, мужская связь.
Вадим прижимает сына к груди, зарывается носом в его макушку, но запах молочной смеси и присыпки почему-то чувствую я. На жестком лице Авдеева проступает нежность, губы растягиваются в улыбку.
Закрываю рот ладонями, чтобы постоять вот так, незамеченной, еще хотя бы пол минутки.
— Я тоже скучал, — слышу его шепот. И хоть эти слова предназначаются только Марку, мое сердце отчаянно на них отвечает: «… и я, и я… и я…».
Не знаю, что в итоге меня выдает, но, когда Вадим поворачивается, он сразу же находит меня взглядом. Как будто прицельно. Нежность в синих глазах сменяется вежливой отстраненностью. Только сейчас осознаю всю глупость своего переодевания, и хочется стереть жутко мешающий и липкий тинт, как будто именно он — причина всех моих несчастий. Как я выгляжу, Авдееву, очевидно, совершенно все равно.
— Привет, — здоровается он.
— Привет, — отвечаю я, спускаясь с последней ступени и становясь на вежливом расстоянии от него.
— Это Марку. — Кивает на стоящий диване большой увесистый пакет. Судя по ненавязчивому принту на крафтовой бумаге — это что-то из дорогого детского бутика