Я киваю, уже готовая войти внутрь в поисках минутки уединения. Но Вадим не спешит меня впускать — вместо этого кивает на дверь напротив.
— А это — моя.
Зачем мне эта информация, Тай? Боишься, что я ввалюсь к тебе ночью под предлогом «я просто искала туалет» и сразу обрубаешь варианты?
— Комната Марка смежная с моей спальней, — объясняет ровным, деловым тоном, как будто проводит мне инструктаж на случай эвакуации. — Из гостевой тебе придется каждый раз выходить в коридор.
— Это ты к чему сейчас? — не понимаю, но пальцы инстинктивно еще крепче цепляются в сына.
— Подумал… — Вадим делает паузу, и его синие глаза впиваются в мои. — Подумал, что на эти пару дней тебе будет удобнее в моей комнате. А я поживу в гостевой. Так ты будешь рядом с сыном.
Я стою и молчу. Воздух вокруг сгущается, становится каким-то вязким в горле.
В его комнате? Спать в его постели? Вдыхать его запах, засыпать на его подушках?
— Нифига себе какая щедрость, — выдает мой рот, хотя мозг еще не до конца сформулировал, как к этому относится.
Чем больше представляю, тем сильнее кажется, что две носи в его кровати — это не про удобство, а самая настоящая изощренная пытка.
— Решай, — он дергает плечом, бросает взгляд на часы. — Мне все равно, я и с камнем под головой могу спать. Просто подумал, что так будет удобнее.
Марик издает писк, как будто нарочно привлекая к себе внимание именно в эту минуту. Трогаю его щечку и понимаю, что Вадим абсолютно прав — бегать по ночам по этому огромному, чужому дому у меня нет никакого желания.
— Спасибо за гостеприимство, Авдеев. — Слова благодарности ему всегда даются с большим трудом, несмотря на то что в последнее время в этом деле наметился прогресс.
На его губах проскальзывает тень улыбки. Едва заметная, но от этого не менее торжествующая. Он открывает дверь в свою спальню, пропуская меня вперед.
Я едва успеваю переступить порог, как меня тут же с головой накрывает знакомый, офигенный… максимально не комфортный для моего голодного либидо авдеевский запах. Он здесь повсюду. В воздухе, в тяжелых шторах из серого бархата, в темном, почти черном дереве пары предметов лаконичной мебели. На секунду кажется, что у меня подкосятся ноги, но, как ни странно, я даже прохожу немного дальше порога.
Комната огромная. Минималистичная до аскетизма. Гигантская кровать с низким, обтянутым серой кожей изголовьем, застеленная идеально гладким покрывалом. Два низких кожаных кресла у панорамного окна, из которого открывается вид на заснеженный сосновый бор. И все. Никаких лишних деталей, никаких фотографий, никакого визуального шума. Только порядок. И сила.
Он ставит сумки на маленькую подставку у двери.
— Располагайся. Я на минуту.
В его святилище остаться одной еще более не комфортно, чем пять минут назад на первом этаже. И все же — меня подзадоривает любопытство попавшей в Зазеркалье Алисы. И оно перевешивает панику. Я укладываю Марика на кровать, где он тут же с интересом впивается глазками в совершенно пустой потолок с одной единственной лаконичной лампой.
Как лунатик иду по комнате. Провожу пальцами по гладкой, прохладной поверхности комода. Заглядываю в приоткрытую дверь ванной — черный мрамор, матовое стекло, хромированная сталь. Все идеально. Все — «Авдеев-стайл». Рядом — арка в детскую, но эту комнату я оставляю на десерт. Вместо этого разворачиваюсь в сторону гардеробной. Мозг и воспитание подсказывают, что я не должна, что это — слишком личное вторжение.
Но как тут с собой совладать, когда на другой чаше весов буквально возможность заглянуть в святая святых? Я толкаю тяжелую, бесшумную дверь, мягкий свет автоматически медленно подсвечивает темное пространство.
Замираю на пороге.
Первым делом в глаза бросаются идеальные ряды костюмов, развешанных по цветам — от черного к светло-серому. Белоснежные рубашки, висящие, как армия клонов. Полки с обувью, сверкающей, как на витрине. Отделанные бархатом ящики с аксессуарами. Я подхожу к одному из них, открываю. В аккуратных ячейках лежат его часы — десятки. Золотой «Ролекс» я видела на нем только один раз — в тот день, когда мы вместе ходили на аукцион. Многих не видела вообще, но будь моя воля — серый «Брайтлинг» я бы прикарманила хоть сейчас. В другом — запонки, бесконечное количество.
На полках отдельно — свитера, джинсы.
В комоде — футболки.
Ящик с бельем я открываю — и моментально захлопываю. Что он там носит? Точно не «КК».
Я уже собираюсь слинять, как будто меня тут и не было, но в последний взгляд, натыкаюсь на единственную вещь, которая в весь этот солдафонский порядок совершенно ника не вписывается.
Моя чашка. Та, со смайликами, которую я подарила ему на День рождения.
Она стоит на маленькой отдельной полке, рядом со странной геометрической фигурой, сделанной из конструктора — очевидно, это Стасин подарок.
Я подхожу ближе и в глаза сразу бросается широкая трещина по всей поверхности. Она склеена — грубо, но все же. По ней, как шрамы, бегут тонкие золотистые линии клея, похожие на японскую технику кинцуги, когда разбитую вещь делают еще более ценной, подчеркивая ее историю.
Я протягиваю руку и осторожно беру ее в ладони. Провожу пальцем по линии разлома, и к горлу подкатывает горячий, соленый ком.
— Ты ведь мог просто ее выбросить, — шепчу в пустоту, не очень понимая, зачем вообще говорю это вслух.
— Мог.
Его голос раздается прямо за моей спиной, и я, вздрогнув, едва не роняю ее на пол. Вообще не слышала, как он вошел.
Я медленно оборачиваюсь. Он стоит на пороге гардеробной, прислонившись плечом к косяку, с расслабленно сунутыми в карманы брюк ладонями, и смотрит не на чашку, а на меня.
Ни тени удивления или раздражения на лице. Кажется, он знал, что я захочу все здесь попробовать «на зуб» еще до того, как эта мысль посетила мою собственную голову.
— Дай угадаю — швырнул ее в стену? — Провожу пальцем по трещине — теперь уже вижу, что она ровно по середине, по всей поверхности. Раскололась, видимо, на две половинки.
— Угадала, — отвечает он, отрывается от дверного косяка и подходит ближе. Почти вплотную.
— Так почему не выбросил? — Понятия не имею, почему меня так заклинило, но вопрос, кажется, стал для меня принципиально важным.
Я снова чувствую его запах, и теперь он ощущается еще более концентрированным. Смертельно опасным для моего здравого смысла. Вадим протягивает руку, чтобы забрать чашку. Его пальцы накрывают мои, и он на мгновение задерживает это прикосновение. Длинное, обжигающее мгновение, за которое я успеваю умереть и воскреснуть.
Он ставит чашку обратно на полку. На ее законное место.
— Может, когда-нибудь и выброшу. — Ответ на мой вопрос дает через плечо, едва ли бросив на меня еще хоть взгляд.
Но мой влюбленный мозг почему-то слышит в этом однозначное «Никогда».
Сердце сжимается, посылает по венам маленькие петарды, которые взрываются миллиардами розового глиттера.
— Марку скоро есть. — Его голос снова становится ровным, почти деловым. — Я покормлю его, а ты переодевайся и спускайся вниз. Мы со Стасей будем делать имбирные пряники. Можешь присоединиться. Если хочешь.
Он забирает Марика и уходит, оставив меня самостоятельно поджариваться на огне из кучу эмоций, ни одну из которых я до конца так и не понимаю.
Я еще с минуту стою в оглушающей тишине его гардеробной, вдыхая запах силы и порядка, и чувствую, как последняя из моих тщательно выстроенных баррикад, та, что была сложена из гордости и обиды, рассыпается как песочная фигурка.
Он, блин, ее не выбросил. Он ее сохранил, вон даже склеил.
Я изо всех сил стараюсь не придавать этому слишком уж большого значения, но поздно — чувствую, что даже как следует на него теперь разозлиться не смогу, потому что буду все время представлять, как эти здоровенные ручищи трепетно склеивали два куска кривой глины.
Его спальня больше не кажется мне чужой и холодной. Теперь она похожа на большущую шкатулку с секретом, и я точно обязательно суну свой любопытный нос в каждый ее угол.
Заглядываю в смежную детскую, и сердце сжимается от нежности. Комната — само совершенство, продуманная до мелочей и очень в стиле Вадима, но в ней уже есть душа. На стенах, рядом с дорогими дизайнерскими полками, висят приклеенные на скотч рисунки Стаси — кривые, трогательные изображения странных животных с приветствиями для брата. На комоде, рядом со стерилизатором — целая армия ее же игрушек, отданных на временное пользование.