Он не сделает шаг навстречу. Конечно, нет.
Глупая, сумасшедшая идея.
А ты, Крис, просто… полная круглая идиотка.
Отступаю, делаю шаг назад.
Похуй, даже если это будет выглядеть как бегство. Я хотя бы спасу остатки своего самоуважения.
Завтра вообще из комнаты не выйду!
Но развернуться не успеваю.
Он хватает меня за запястье. Резко. Безапелляционно.
Рывок — и я лечу вперед, впечатываясь всем телом в его твердую, горячую грудь.
Удар выбивает из легких весь воздух. Успеваю только ахнуть — а его вторая рука уже обвивает мою талию, прижимает к себе так сильно, что я не смогла бы пошевелиться даже если бы приложила к этому все долбаные усилия.
Но я не пытаюсь.
Не хочу.
Боже, просто не хочу…
Его рот накрывает мой.
И это… блин, ни черта не поцелуй.
Это — шторм.
Гребаное наказание, утверждение власти, укус голодного зверя.
Требовательные грубые губы не целуют — они кусают, пьют мои стоны. Язык властно, безжалостно вторгается в мой рот, я отвечаю с таким же бешенством. Кусаю его губы до привкуса крови, цепляюсь пальцами в широкие каменные плечи, пытаясь отыскать в этом урагане хотя бы малюсенькую точку опоры.
Мы как два голодных, измученных зверя, которые наконец-то добрались друг до друга.
Вадим отрывается от моих губ, оставляя за собой след из огня вниз по шее, до ключиц, хрипло шепча мое имя как проклятие:
— Крис… Блядь, Крис…
Стону, выгибаясь ему навстречу, подставляя под безжалостные зубы больше и больше голой кожи. Хочу, чтобы оставил на мне следы. Много-много следов и зверских отметин, чтобы завтра утром я проснулась и знала, что это было не сном.
Он подхватывает меня под бедра так, будто я ничего не вешу, одним движением сажает на холодную, гладкую поверхность кухонного острова. Мрамор обжигает кожу сквозь тонкую ткань пижамных шорт, и от этого контраста — его жар и холод камня — у меня окончательно сносит крышу.
Авдеев встает между моих бедер, и я тут же обвиваю его торс ногами, притягивая к себе, не давая ни единого шанса на отступление. Его руки срывают с меня футболку, отшвыривают куда-то в темноту. Он смотрит на мою обнаженную грудь, на соски, затвердевшие от холода и возбуждения, и в синих глазах вспыхивает… боже, я не знаю, что это, но хочу в этом утонуть.
Ты же трахнешь меня сейчас, Тай?
В голове мелькает мысль о том роскошном комплекте черного кружева, который лежит на дне моей сумки, и я мысленно смеюсь. Слава богу, я его не надела. Нам некогда. Нам отчаянно некогда.
— Только попробуй сейчас… — Выстанываю и ерзаю от нетерпения.
— Что сказал твой врач, Крис? — Пальцы уверенно накрывают мои колени, разводят медленно, но так широко, что тянет в паху. Так офигенно, что я готова попросить на хрен меня порвать.
Боже, совсем сдурела.
— Кристина, я вопрос задал…
— А? — Трясу головой, пытаясь понять, сообразить, что он такое спрашивает? Мозг, точнее то, что от него осталось, тонет в бушующем океане изголодавшихся по этому мужику гормонов.
— Ебать тебя можно, Барби? — Усмехается, за бедра подтягивая ближе к себе, так, что моя промежность впечатывается в его пах.
Там так много и твердо, что вместо ответа я запрокидываю голову и стону, выкручивая похотливые круги.
— Ты назвал меня Барби, Та-а-а-ай…
В ответ пальцы зарываются мне в волосы, сжимают — не больно, но крепко, фиксируя мою голову в одном положении, смотрящей на него. На потемневшие голодные глаза в длинных ресницах, на приоткрытые губы, острющие скулы…
— Я тебя и пальцем не трону, пока не услышу ответ.
— Да, Тай. — Облизываю губы, улыбаясь. Наконец-то доходит, что он спрашивает. — Ебать меня можно было еще пару недель назад.
— С какими оговорками? — Он нависает совсем впритык, так, что кажется, совпадают даже наши голодные зверские улыбки.
— М-м-м-м… — Зыркаю на него из-под ресниц. — Осторожненько… Вадим Александрович.
На секунду на его лице мелькает что-то похожее на легкое разочарование.
Я хрипло смеюсь, потому что сама ни хрена не хочу «осторожненько».
А потом он наклоняется, горячий, влажный рот накрывает мой сосок — и все…
Я громко стону. От шока и удовольствия, от того, как его язык обводит чувствительную плоть, как ее прихватывают и оттягивают зубы. Как потом он жадно его посасывает, пока ладонь накрывает второе полушарие и пальцы сжимают, сильнее и сильнее, заставляя мое тело задрожать от восторга.
Запускаю пальцы в темные, еще немного влажные волосы, сжимаю пряди, притягивая его еще ближе и ближе.
Выгибаюсь дугой на холодном камне, когда жадный рот тянется ко второму соску, обхватывает, сосет. Язык облизывает по кругу, и ощущается это… пошло и горячо.
Авдеевская рука скользит вниз, под резинку моих шорт.
Находит влажные, горячие складки между ног. Пальцы поглаживают — не слишком нежно, а именно так, как нужно: снизу вверх, собирают и размазывают влагу, которой так много, что даже шорты промокли насквозь. Я толкаюсь навстречу — очевидно выпрашивая. Он в ответ без долгих прелюдий толкает в меня сначала один палец, потом — второй, растягивая, толкая движения вверх, к пупку. Я вскрикиваю от кайфа, на этот раз — громче и в его рот, потому что Вадим снова целует меня, поглощая мой крик, смешивая его со своими хриплыми стонами.
Я перестаю ощущать связь с реальностью.
Окончательно. Официально.
Есть только он — его запах, вкус и сила.
В какой-то момент он подхватывает меня на руки, сдирает шорты, пока я тащу вверх его футболку. Моя тоже слетает в неизвестном направления — и я снова вздрагиваю от контакта с прохладным мрамором, на котором сижу теперь уже абсолютно голая. Хочется пошутить про «место женщины — на кухне», но не получается — мой рот снова занят авдеевским языком, и это ощущается абсолютно правильно.
Тянусь пальцами к резинке его штанов, на секунду замираю, но меня снова отрывает, когда в ответ на паузу Вадим выразительно толкается бедрами навстречу.
Ладонь ныряет под одежду, обхватывает член — твердый, горячий и подрагивающий.
— Ты же не пьешь таблетки? — слышу хриплое дыхание в свои губы.
— Неа.
— Блядь…
— Кончишь в меня, Авдеев, и я тебя убью, — издеваюсь, чувствуя, как по венам разливается адреналин
Он на мгновение замирает, отрывается от моих губ.
Скалится точно так кот — только большой и бешеный.
Котище мой… охуенный.
От моей наглости синие глаза вспыхивают. Жгут так сильно, как долбаный криптонит.
Он резко шлепает меня по заднице всей ладонью, и звук пощечины гулко разносится по тихой кухне. Я вскрикиваю, но это звук не боли, а сучьего восторга.
Дрочу ладонью его член.
Дурею, потому что наливается под пальцами все больше и больше.
От предвкушения болезненно тянет внизу живота.
Я знаю, что наши с ним «отношения» станут еще сложнее после этого секса, но… как же похуй, боже.
Вадим сбрасывает мою руку, перехватывает член у основания, направляет в меня.
Секунду или две дразнит — трется головкой между складками, размазывает влагу.
От вида, как на покрытой венами коже появляются влажные тягучие следы моей смазки, вою и колочу пятками от нетерпения. В ответ Авдеев забрасывает мои ноги себе на бедра.
Толкается — коротко, бескомпромиссно.
Боль и удовольствие взрываются во мне сверхновой.
Вскрикиваю, царапая его спину, оставляя на ней длинные, глубокие борозды.
Он с шумом выпускает воздух через ноздри, замирает на мгновение, давая мне привыкнуть, а потом начинает двигаться. Быстрее и быстрее, вколачиваясь в меня как долбаный отбойный молоток. А я поддаюсь — так же яростно, натягивая себя с блядской откровенностью.
Это наше с ним выяснение отношений на языке тела.
Каждый его толчок — вопрос. Каждый мой стон — ответ.
Он берет, я — отдаюсь.
Он доминирует, я — капитулирую, но в итоге сдаемся мы оба.
Потому что в синих глазах над собой вижу то же самое, что чувствую сама — отчаяние, голод, боль и даже немного мучительной нежности, которой нет места на нашем с ним поле боя.
Ритм толчков становится все быстрее, глубже.
Сладкая волна подбирается к самому горлу.
Голова кружится от влажных звуков, которыми тело радостно приветствует член моего Грёбаного Величества.
Мы перекрещиваемся взглядами.