Последний штрих — тонкая серьга-каффа из белого золота с дорожкой бриллиантовых осколков, обвивающая ушную раковину, — встает на место. Готово.
Вроде бы ничего не изменилось, но я отражение как будто показывает другую меня.
Образ другой Кристины — идеально собранный, выверенный до мелочей. Волосы, собранные в высокую прическу, открывают шею и линию плеч. Дымчатый макияж делает глаза глубже, зеленее, на губах — ни капли помады, только прозрачный блеск.
Но главное, это, конечно же, платье.
О, это платье — отдельный вид искусства. И пытки. Черный струящийся по телу атлас, как будто обнимает каждый изгиб, каждую сочную, обретенную после родов линию бедер и груди. Ничего лишнего. Только открытые плечи и один-единственный, но убийственно дерзкий разрез, идущий почти от самого бедра и обнажающий ногу при каждом движении.
Сидит на мне как вторая кожа — холодная, гладкая, абсолютно безупречная.
Делаю шаг назад, поворачиваюсь, и ткань послушно следует за мной, вспыхивая и переливаясь в свете ламы. Не помню, когда в последний раз чувствовала себя… так. Не мамой, не хозяйкой маленького, но успешного магазинчика и не бывшей любовницей миллионера. А просто женщиной.
Женщиной, которая осознает, как она красива, и собирается этим воспользоваться.
Поддавшись игривому импульсу, достаю телефон. Делаю селфи в зеркале — небрежное, смазанное, но от этого еще более живое. И, не давая себе времени на раздумья, отправляю его в наш «Мамский спецназ».
Ответы прилетают со скоростью света, вознося мою самооценку на невиданные вершины.
Лера (мама Макса): Таранова, ты вообще рожала?! Ведьма!
Катя (мама Артема): Так, я не поняла. Это что за богиня? Куда собралась? Я требую подробностей)))
Маша (мама двойняшек): Крис, это незаконно. Просто незаконно быть такой красивой. У меня все.
Я читаю их сообщения, и улыбаюсь до ушей. Эти виртуальные аплодисменты, девчачье, искреннее восхищение — как бальзам на душу.
Времени красоваться перед зеркалом больше нет, я спускаюсь вниз и шелест моего платья по стеклянным ступеням звучит оглушительно громко. Елена Павловна и Галина Петровна, которые пили чай на кухне, замолкают на полуслове. Они смотрят на меня так, будто увидели привидение.
— Кристиночка… — выдыхает Галина Петровна, прижимая руки к груди. — Боже мой… ну как картиночка!
— Вы просто королева, Кристина Сергеевна, — вторит ей Елена Павловна, держа на руках мирно гулящего Марка. В ее глазах — неподдельное, теплое восхищение. Она тоже успела стать своей, хотя упорно отказывается называть меня просто по имени, и я давно перестала ее уговаривать.
— Спасибо. — Я смущенно улыбаюсь, чувствуя, как краска заливает щеки, потому что немного отвыкла от таких взглядов. Подхожу ближе, протягиваю руки, чтобы взять Марика. — Дайте мне его на минутку.
— Кристина Сергеевна, вы что! — ахает Елена Павловна. — Морковь Вадимович вас сейчас обязательно испачкает! Платье такое…
— Мне все равно, — говорю я, и это — чистая правда.
Подхватываю Марка на руки, и все в моем мире снова становится на свои места.
Мой теплый, уже заметно тяжеленький якорь и центр моей Вселенной. Прижимаю к себе сына, зарываюсь носом в его мягкие, пахнущие ромашкой темные волосики, и весь блеск, атлас и напряжение от предстоящего вечера, отступают на второй план. Марик доверчиво сопит мне в шею, маленькие пальчики цепляются в плечо.
Мысль о том, что его у меня могло бы не быть, пугает, проносится вихрем по последнему году жизни, заставляя прижать моего маленького сопящего Авдеева еще сильнее. В этот самый момент, пока я стою посреди гостиной, в вечернем платье, с самым дорогим сокровищем на руках, в мозгу вспыхивает трусливое, молящее: «Пожалуйста, Морковка, просто… срыгни. Ну хоть капельку. Испачкай это чертово платье и я останусь дома. Никуда не пойду и буду весь вечер читать тебе книжку, ту, с дурацкими картинками».
Не знаю, откуда берется этот почти панический страх и отчаянное желание ухватиться за любой повод, чтобы остаться дома — я всю неделю ждала этого выхода, у меня дорогущее красивое платье и я шикарно в нем выгляжу, мой сын спокоен и нет ни единого повода думать, что за те пару часов, что я проведу в компании Арика, что-то случится. Но мне вдруг отчаянно страшно выходит из дому. Как будто… предчувствие, что сегодняшний вечер изменит все?
Звонок в домофон заставляет дернуться, как будто ударили током.
Это Бережной — мы договорились, что он заедет за мной. Я не смогла придумать, как вежливо попросить его не подниматься в квартиру, потому что любая моя попытка объяснить, почему я не хочу, чтобы его видели моя чудесная Галина Петровна и няня Марка, в итоге звучали просто как трусливое блеяние.
— Я открою? — предлагает Елена Павловна, но я останавливаю ее жестом.
Передаю Марка, иду и нажимаю на кнопку домофона.
Пока жду, когда поднимется Арик, заговариваю зубы своей неожиданной панике детской считалочкой, которую придумываю буквально на ходу. Получается абракадабра без рифмы и смысла, но она работает — звонок в дверь воспринимаю совершенно спокойно, открываю и делаю пару шагов назад, впуская Бережного внутрь.
Он в черном элегантном костюме, модной розовой рубашке в полоску и в галстуке в тон всему образу. Волосы собраны в растрепанный пучок на затылке, так, что несколько прядей добавляют необходимую толику брутальности.
Несколько секунд Арик просто меня рассматривает.
Как будто столбенеет, пока взгляд скользит по мне снизу верх, не лапая, а будто солнце — которое не жжется, но греет даже через одежду. Он так увлечен разглядыванием меня, что приходится мягко кашлянуть и, шутя, поинтересоваться, не нужна ли ему помощь.
— А? — Он встряхивает головой, как будто сбрасывая наваждение.
— Цветы, — киваю на красивый аккуратный букет розовых кустовых роз у него в руках. — Если они приклеены к твоим рукам — просто моргни, я придумаю, как тебя спасти.
— Боже, блин, прости… черт! — Он делает шаг вперед, протягивает мне букет. И снова смотрит, вынуждая мои плечи покрыться румянцем.
Я никогда не страдала от недостатка мужского внимания, но неподдельной восторг Бережного ощущается особенно приятно. До щекотки в груди — немного теплой, немного зудящей.
— Я поставлю цветы в воду? — смотрю на него с немым вопросом, есть ли у меня пара минут на этот нехитрый ритуал.
Арик снова рассеянно кивает. Ведет взглядом мне за спину, улыбается.
Понимаю, что теперь его увидели обе моих чудесных «бабушки», и силой давлю мысли о том, что все это как будто выводит наше общения на новый уровень. Как будто я познакомила мальчика, который просто носит мне портфель, с сестрами и мамой (если бы они у меня были). Понимаю, что совершенно бессмысленно накручивать себя по этому поводу — я свободная женщина, официально и прозрачно. Могу хоть каждый день приводить нового мужика.
Вспоминаю свои обязанности хозяйки, извиняюсь, и по очереди знакомлю его с обеими. Елена Павловна рассматривает его с любопытством, в глазах Галины Петровны — тепло. Кажется, если бы у нас в запасе было немного времени, она обязательно бы запекла ему своего фирменного судака.
Прежде чем уйти, чмокаю Марика в нос, позволяю Арику за мной поухаживать — накинуть мне на плечи легкую норковую шубку, беру клатч и мы выходим.
— Прости, — улыбается Бережной, как только мы оказываемся в лифте. — Веду себя как прыщавый пацан, который впервые увидел женщину. Но ты просто… ошеломительна.
Обычно я не теряюсь со словами, но сейчас на ум не приходит ни одной, даже малюсенькой шутки. Просто улыбаюсь и тут же делаю ответный комплимент ему.
На улице он помогает мне сесть в его авто — теперь меня уже совсем не удивляет довольно новая премиальная модель.
По дороге то и дело мысленно бью себя по рукам, чтобы не схватиться за телефон и не проверить — вдруг там сообщение от Вадима, и точно такое же предложение? Накануне ночью мне все это настолько реально приснилось, что я, даже не проснувшись, сунула руку под подушку, чтобы проверить, нет ли там чертового сообщения, которое я могла пропустить. Только через минуту поняла, что произошло.
Где-то через полчаса мы подъезжаем к Оперному театру. На парковке такое количество крутых тачек, что мой взгляд на автомате пытается найти среди них авдеевский «Бентли» — его нет.