Его «Мне абсолютно не интересно» — как удар под дых, выбивает из меня весь воздух и всю фальшивую браваду.
— Не… интересно?! — Все, приехали — чувствую, как по щекам текут горячие, злые слезы обиды. Мороз тут же превращает их в маленькие оружия пытки для тонкой кожи. — Господи, просто… скажи это! Скажи, что тебе на меня плевать! Насрать, с кем я сплю, с кем я живу, что я чувствую! Что я для тебя… боже, я даже не знаю кто?! Функция?! Или, прости, ну как же я могла забыть? «Мать твоего сына»!
Я намеренно стараюсь перекривлять его тон, но Вадима это ни капли не задевает.
Я уже вообще не знаю, что его может задеть!
— Мне не плевать, Кристина, — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, как от огня. — Мне просто осточертели твои детские манипуляции и игры в кошки-мышки. Ведешь себя как избалованный ребенок, которому не дали конфету. Только я — не конфетка, малыш.
— Это не игры! — кричу я, задыхаясь от ярости и боли. — Я просто… я просто хотела…
Я спотыкаюсь, потому что… да, именно этого я и хотела — чтобы ревновал, бесился, с ума сходил. Чтобы хоть раз почувствовал то, что чувствую я!
— Чего ты хотела, Крис?! — Он вдруг так резко повышает голос, что я вздрагиваю от неожиданности. — Чего, блядь?! Чтобы я устроил сцену? Чтобы врезал Бережному? Чтобы ревновал тебя к каждому столбу?! Ты нихуя меня знаешь, малыш. Выбрала себе мужика — окей, вперед. Строй свою жизнь — кто я такой, чтобы стоять между тобой и охуенным счастьем! Но от меня тогда отъебись, ладно?! Повзрослей, малыш, и перестань устраивать на публике этот цирк!
— Я?! Это я устраиваю цирк?! — Меня трясет от ярости, от несправедливости его слов. — А ты, значит, святой?! Сидеть с лицом «я нахуй не знаю, кто ты такая!» — это верх адекватности?!
Вадим крепко жмурится, как будто где-то в глубине души переводит дыхание.
— Тебе плевать, что я говорю, да, Кристина? Ты слышишь только себя, только свои обиды.
— А тебе не плевать?! Тебе хоть когда-нибудь было не плевать на то, что говорю я?! На то, что я чувствую?!
— Было! — рявкает он так, что я вздрагиваю всем телом и на секунду в голове мелькает крамольная мысль, что, может, и не надо было доводить его до белого каления. — Я дважды, сука, дважды пытался с тобой поговорить после той ночи! Дважды! И что?! В первый раз ты сбежала от меня, как будто я прокаженный, пролепетав какую-то чушь про «ничего не значило»!
Я вспоминаю наш утренний разговор после спонтанного секса накануне.
Вспоминаю, как призналась ему — не потому что хотела вымолить прощение или надеялась, что это как-то изменит его ко мне отношение. Я сделала это для себя, сбросила болтающееся внутри дерьмо, чтобы закрыть хотя бы этот гештальт.
Но я не помню, правда не помню, чтобы Вадим пытался как-то меня задержать.
Или… пытался?
Я сглатываю, вдруг осознавая, что в тот момент была так зациклена на своих эмоциях, что почти не помню, что же в этот момент делал он. И после этого откровения поднять на него взгляд становится максимально сложно. Он наверняка считывает и это, потому что резко поддевает пальцами мой подбородок, вынуждая смотреть вверх — только на него, только в его линчующие меня синие глаза.
— А во второй, Крис, я прилетел к тебе с другого конца света, блядь, просто надеясь, что ты уже успокоилась и хотя бы попытаешься меня выслушать. — Его голос звук за звуком срезает с меня тонкие пласты кожи, обнажая болезненно натянутые нервы. — Но куда там, ты даже трусы потеряла, так торопилась на свидание. О чем мне было с тобой говорить после этого? О погоде?
Чувствую себя оплеванной. Но не им. Не знаю кем — просто именно так это ощущается.
— Это было не свидание, — правда о том дне сейчас кажется еще более унизительной. — Просто… ужин и все.
— Но ты сделала все возможное, чтобы твои планы на вечер выглядели более, чем очевидными. — Хмурится, хотя голос становится тише. — Решила поиграть в роковуху. Типа, я должен был ломануться за тобой как лось, начать рвать волосы на жопе и умолять вернуться? Малыш, я не спермотоксикозный подросток. Мне почти сорок лет, я за бабами не бегаю уже очень давно. Не потому что дохуя гордый, а потому что меня от таких догонялок тупо тошнит.
Я дергаю головой, слишком энергично, боясь, что он не отпустит, но Вадим тут же убирает руку и сует ее в карман. Шаг назад, увеличивая пространство между нами — ненамного, но оно ощущается как пропасть.
И мне вдруг становится невыносимо холодно.
Только осознание, как жалко буду выглядеть, не дает инстинктивно обхватить себя руками.
— Я имею право на личную жизнь. — «Господи. Кристина, что ты несешь, остановись!» — Ты не сильно долго страдал в одиночестве, когда вышвырнул меня из своей. Как поживает Безобразная Лиза? Уже снова греет тебе постель? Она вообще в курсе, что на тебя тут вообще-то целое сафари объявили?
— У меня никого нет! — рявкает он. — Никого, блядь! Ни одной женщины! С тех пор, как ты вернулась! Я один! Слышишь?! Абсолютно, сука, один! Но я устал это доказывать, потому что ты все равно слышишь только себя. Не важно, блядь, что говорю я, главное — кино в твоей голове.
Только сейчас я обращаю внимание, что на его лице проступает боль.
Впервые.
Ему действительно… больно.
Пробую потянуться навстречу, но Вадим ведет головой — резко, как будто предупреждая, что его сейчас лучше не трогать.
Я начинаю яростно растирать плечи, скользя взглядом вокруг, только бы не смотреть на него. Не сразу доходит, почему вдруг становится тепло — это Авдеев накинул мне на плечи свой пиджак и снова отошел, на этот раз так, чтобы я точно не могла до него дотронуться.
Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Боль в его взгляде гаснет, уступая место чему-то другому — горькому и как будто невыносимому даже для этого «железного человека».
— Я приехал к тебе с кольцом, Кристина.
Тишина.
Она падает на меня, как лавина, погребая под собой.
Сердце останавливается.
Кольцо? Какое, к черту, кольцо?
— Я… — Вадим проводит рукой по волосам. — Подумал… что меня заебала вся эта херня между нами. Ты мать моего сына, ты отличная мать, я бы не желал никого лучше на эту роль. Мы отлично провели Рождество. И делить Марка нам с каждый днем все сложнее и сложнее. Я подумал… что, может быть, хватит уже? Что у нас может получится что-то нормальное.
Мир вокруг меня расшатывается так быстро, что я не успеваю ничего предпринять, когда он стремительно рушится, словно карточный домик… Превращается в пыль. Все мои обиды, ревность, злость, попытки достать из него хоть что-нибудь — все это кажется ужасно незначительным и непоправимо глупым перед лицом этой страшной, чудовищной ошибки.
— Авдеев… какое к черту… кольцо? — И я снова говорю совсем не то, что собиралась. — Ты же это сейчас придумал, чтобы сделать мне больно?
Он горько, беззвучно усмехается.
— Ясно, малыш.
Отворачивается. Идет к машине. На этот раз — энергично, как будто нарочно, чтобы я не успела угнаться.
Но я все равно не бегу — не потому что не хочу.
Просто ноги примерзли к земле.
Ты правда приехал ко мне с кольцом, Тай?! Это — правда?!
И я понимаю, что если сейчас ничего не скажу и позволю ему уехать вот так, то… все закончится. Мы будем видеться, писать друг другу, обсуждать вопросы по сыну, но это уже никогда-никогда не будем «мы».
— Я же люблю тебя, — говорю так тихо, что сама не слышу своих слов. Слезы текут по щекам, смешиваясь с тающим снегом, размазывая тушь. Мне плевать, как я выгляжу. Мне плевать на все.
И он тоже, конечно, не слышит. Открывает дверь «Бентли».
— Я люблю тебя! — ору. Отчаянно. Безнадежно. Выворачивая душу наизнанку. — Я тебя очень сильно люблю, чертов ты мудак!
Вадим останавливается, его плечи напрягаются.
Голова еле заметно дергается в мою сторону, но на этот раз он на меня уже не смотрит — только куда-то в сторону.
— Я тоже тебя люблю, Крис, — говорит спокойно и очень честно, и от этих слов у меня перехватывает дыхание. Воздух становится таким плотным, что невозможно вдохнуть. — Но я реально заебался, малыш.
Садится в машину, заводит мотор. Мягкий рокот двигателя разрывает тишину.
Машина растворяется в снежной мгле, оставляя меня одну посреди заснеженной площади — с разорванным в клочья сердцем и бьющимся в голове: «Я тоже…»