Хочется не воздуха — а чтобы никто, никогда больше не нашел.
Стук сердца отдается в ушах, как будто по голове кто-то бьет изнутри. Бах. Бах. Бах. Бах.
Не понимаю, откуда берется дрожь. Меня колотит так сильно, что невозможно остановиться, и кажется — именно я становлюсь эпицентром смертельно землетрясения. Еще немного — и пол великолепной Авдеевской квартиры пойдет трещинами, бетон вздыбится тяжелыми осколками.
Я пробую дышать медленно. Пробую сосчитать.
Раз. Два. Три… Пальцы дрожат. Тело ломается вовнутрь, как будто та пропасть, которая образовалась после его ухода, оголодала настолько, что начала жрать саму себя.
Я уже не Крис. Я просто оболочка. Шкура. Паника в панике. Внутри нее — еще одна, поменьше, свернувшаяся клубком, но токсичная и беспощадная.
А потом — резкий образ. Непрошеный. Как вспышка — режущий по глазам.
Что-то белое. Очень яркое. Как свет, бьющий прямо в лицо. И черные тени. Два силуэта. Один стоит. Второй… корчится?
Бах. Снова бах. Но не в ушах — где-то в прошлом. Резкие, тяжелые звуки. Как будто кто-то ударил по мясу.
Голос. Женский. Визг. Писк.
Я вздрагиваю. Вскидываю голову. Одеяло падает на пол.
Что это было?
Я не понимаю. Не помню. Но знаю.
Мама?
Чувствую себя так, словно из меня только что вырвали кусок памяти и положили передо мной, как испорченную еду. Не хочешь — но сожрать все равно придется.
Поднимаюсь. Качаюсь. Дохожу до ванной.
Включаю воду. Льется ледяным градом сверху на голову, как шепот — слишком близко. Слишком громко. Я умываюсь. Снова. И снова. Уже не чувствую кожи, но мне мало. Хочется внутрь. Хочется вымыть из себя что-то.
Я смотрю на себя в зеркало. Глаза покрасневшие. Щеки в разводах. Волосы спутаны.
Опускаюсь на пол. Холодный кафель обжигает. И одновременно — дает хоть что-то ощутимое. Факт, который нельзя вытеснить. Холодно. Значит, жива.
Сижу, прислонившись к ванне. Обняв колени. Все еще дрожу.
Но дрожь теперь какая-то совсем другая. Глубже. И Авдеев тут вообще не причем. Просто сегодня я стала опасно открытой. Разрешила ему пройти через все замки, хотя он бы и так прошел, потому что — это же Его Грёбаное Величество. Он не спрашивает разрешения. Не станет робко стучать в дверь — он просто делает так, чтобы все в этом мире добровольно упало ему в руки. Даже я и все мои защиты.
И там, где теперь нет ни одной целой стены — слишком много воздуха. И горького дыма.
Как будто я сейчас вообще вся из детства.
Папа.
Его руки.
Крик.
Брызги. Не воды. Красного.
Я зажимаю уши. Качаюсь взад-вперед.
Нет. Нет. Нет. Нет.
Я не хочу это вспоминать. Не хочу это помнить. Не хочу чувствовать себя десятилетней, под лестницей. С закрытыми глазами и ушами, с дурной считалкой в голове, но почему-то от нее еще страшнее: «Жил на свете человек, скрюченные ножки…»
— И гулял он целый век, — вслух, болезненно клацающими зубами, — по скрюченной дорожке.
Я вталкиваю ладони в уши, чтобы не слышать. Но все равно слышу.
Как она кричит: «Кристина, пожалуйста, Кристина, помоги мне!»
Мама?
Нет, черт. Не мама.
Я сижу на полу, на кафеле, и впервые чувствую, что я не взрослая женщина. Я ребенок. Напуганный. Одинокий.
И мне не с кем поговорить.
Глава двадцать седьмая: Барби
Встретиться с Дэном все-таки приходится.
Через неделю, которую я — слава богу! — провожу без Авдеева. Сначала пару дней мы даже в офисе на сталкивались, и держали связь на редких сообщения, потом он умотал в Нидерланды — кажется, разбираться с тем транспортным хабом, который очень хотел, чтобы Его Грёбаное Величество вложил в него деньги.
Я очень по нему скучаю.
Так сильно, что утром утыкаюсь лицом в подушку и от невозможности с ним целоваться начинает болеть во рту. Как будто порезала язык, и он безобразно кровит, и ничего не в состоянии замазать эту боль — ни очередная чашка кофе, ни жутко мятная жвачка.
И меня разрывает от этого противоречия, потому что с одной стороны расстояние между нами — лучшая защита для моей души, все еще слишком оголенной после той панической атаки. Если бы он притронулся ко мне на следующий день — даже если бы просто был рядом глаза в глаза — я бы точно сдалась к чертям и во всем ему призналась. И пусть бы распял меня или что угодно. Я даже о последствиях такого поступка не думала в тот момент — хотелось просто… без игр, без фокусов… Посмотреть, насколько Мое Грёбаное Величество все еще где-то человечен внутри.