Каждое его слово — как будто уверенное и не предполагающее разночтений — разносит мое несчастное сердце. Вонзается в него иглой как в воздушный шарик, и он просто чудом не лопается кровавыми ошметками.
У меня дрожат кончики пальцев.
У меня кровоточит от его правды — кристальной, но убийственно беспощадной.
— Поцелуй меня… — с трудом узнаю в этом тихом стоне свой собственный голос. — Поцелуй меня, Тай… пожалуйста.
Я скорее чувствую, чем осознаю, потому что на это уходят считанные секунды — его пальцы поверх моих, вырывающие букет, шелест опадающих вокруг тюльпанов, его пальцы, вздергивающие вверх мой подбородок.
Язык на моих губах.
Нажим, властно размыкающий мой рот.
Поцелуй, от которого меня замыкает до самого копчика — сразу всю, по каждому нерву, внутрь, в кровяные тельца, перепрошивая, перенастраивая на этого мужика…
Просто один ёбаный поцелуй, от которого мои руки сами взлетают вверх, зарываются в его охуенные волосы и тянут меня вперед — как будто для полного падения мне осталось только бесстыже размазаться по нему своей превращенной в ваниль и сахарную пудру плотью.
Ты влюбилась, дура… Ты влюбилась в своего палача Крис.
Я протестующе хнычу, когда он мягко заводит ладонь мне на затылок и легонько, но настойчиво оттягивает голову, пока наши губы не размыкаются с влажным звуком моей безоговорочной потери себя.
— Сосредоточься, Барби, — а у самого в глазах такие черти пляшут, что я готова прямо сейчас отдать им себя на растерзание.
— Я тебя неделю не видела, мудак… — шепчу нашпигованным болью голосом. — Меня сначала нужно выебать, а потом разговоры со мной разговаривать. Хреновый вы какой-то бизнесмен, Вадим Александрович.
— Я инвестор, Барби. — Дергает уголком рта, сжимает пальцы сильнее, так что кожа на голове натягивается и сладко ноет. Прикусывает в уголок рта, дразнит, не давая себя в ответ вонзить в него зубы.
— Отлично, вложи в меня сначала свой член.
— Хуй тебе, пока не услышу твоего согласия.
— Я согласна — видишь, ноги уже раздвинула. — Ерзаю, развожу колени как долбаная балерина у станка.
— Больше никаких сцен, Крис, — отчеканивает Авдеев, демонстративно — да, блядь, именно демонстративно! — пряча вторую руку в карман пальто. — Я с тобой, маленькая, ничего через еблю решать не буду, поняла? Я хочу видеть, что ты понимаешь на что соглашаешься. Мы вместе в этом, и ты должна взять на себя ответственность — за свои эмоции, за ожидания, которых не будешь строить по крайней мере в ближайшее время, и за доверие мне. Потому что я больше не собираюсь бодаться с твоими фокусами каждый раз, когда не отвечаю на сообщение через две минуты или улетаю из страны.
— Или…? — я спрашиваю и тут же прикусываю язык, потому что мне не нужен этот вопрос.
Потому что я не хочу, чтобы он ответил. Не хочу знать это долбаное «или».
Хотя уже знаю.
— Или все, Крис.
Я чувствую себя такой ужасно глупой и безобразно смешной.
Беспомощной.
Маленькой девочкой, которая сидит под той лестницей и повторяет детскую считалочку, потому что не хочет слышать, но все равно слышит. Только сейчас я понимаю абсолютно все, на что подписываюсь.
Это билет в один конец.
«Мы» не про любовь. «Мы» — про мое разъёбанное сердце.
Хочешь, чтобы я положила его к твоим ногам, Тай?
Бери, видишь, мой белый флаг в крови.
Если бы во мне была хоть капля ума — я бы послала его нахуй, как других до него.
Встала, гордая и дерзка — и осталась бы в его жизни яркой кометой со штангой в соске, от которой у него встает, как по команде.
Но я сдохну, если уйду.
Сделаю три шага от него — и истеку болью и кровью.
Прости, папочка… Умоляю, пожалуйста, прости…
— Я согласна, Тай, — тянусь к нему снова, и на этот раз получаю все — обнимающие меня до хруста костей руки, горячее тело, запах, отравляющий и воскрешающий одновременно, жадный поцелуй и хозяйничающий в моем рту язык.
Счастливо смеюсь в его губы.
Даже если мое счастье — это зыбучий песок, и он уже прямо сейчас начал затягивать меня в медленную мучительную агонию.
— Ты охуеть какая шоколадная на вкус, — лыбится в ответ Авдеев, мягче, игривее.
— Это все конфетки. Признавайся — купил их в какой-то дорогущей кондитерской, за цену хорошей шоколадной фабрики?
— Неа, тупо в дьюти-фри, — дергает уголком рта, и жмурится, потому что видит — я бешусь, даже зная, что это чистой воды стёб. Наклоняется к моему уху, задевая его теплым дыханием. — Правый карман, Барби.