Даже со смешной розовой щеткой во рту и зубной пастой на губах, Мое Грёбаное Величество выглядит чертовски сексуально и как концентрат брутальности.
Сердце покалывает.
Если бы у меня в голове осталась хоть капля здравомыслия, я бы удалила их прямо сейчас. Но в моей голове только единороги — такие же сумасшедшие, как и на ручке зубной щетки, которую Вадим аккуратно моет и ставит в стакан. А потом резко подхватывает меня за талию, усаживает на раковину, наклоняется и трется своими колючками об мой висок и щеку, опускаясь ниже к губам.
Целует, притягивая к себе одной рукой, второй упираясь рядом с моим бедром.
Ему всегда приходится очень сильно наклоняться даже для таких простых вещей, даже если я сижу и на возвышенности.
Мои руки сами обвивают его шею — уже знакомо, как будто вместе с охуенным членом между ног, Авдеев вложил в меня еще и парочку вирусов, которые настроили мое тело четко под его хотелки.
На этот раз Вадим целует мягко. Без надрыва, без остервенелости, с которой мы обычно срываем друг с друга остатки контроля. Просто — прижимает ближе, чуть сильнее, чем надо, наклоняет голову, так, чтобы язык мог пройтись по моим губам, и будто проверяет: впущу ли я его так легко.
Впускаю без возражений.
Как-то слишком просто, слишком быстро. Сама подаюсь вперед, отвечаю — ярко, сладко, как будто впервые. А может, потому что он сейчас не требует, а предлагает. Как будто оставляет выбор за мной — куда хочу пойти я сама?
Крепкие мужские пальцы соскальзывают мне на бедро, сжимают. Я раскрываюсь, подаю свой рот — и он целует чуть дольше, глубже, так, будто на этот поцелуй у нас есть все утро и даже чуть больше.
— Барби… — шепчет почти в губы. — Не заставляй меня снова тебя трахать. Я хочу кофе.
Я фыркаю, отталкиваю его, и мы смеемся. Оба. Так легко, будто на пару секунд вся эта внешняя жизнь перестала существовать. Я разворачиваюсь и иду обратно на кухню. Вадим идет следом, при этом лениво гладит мою спину сквозь рубашку — просто чтобы трогать, без определенного контекста.
Пока я ставлю на стол тарелки со скремблом и тостами, Вадим делает кофе. У меня здесь совсем мало места, поэтому мы все время натыкаемся друг на друга, хотя на секунду мне даже кажется, что он нарочно становится так, чтобы я задевала его то рукой, то бедрами. Он хмурится, когда пробует кофе. Моя кофемашина халтурит и варит очень некрепкий, но Авдеев не жалуется.
— Почему ты не пользуешься машиной? — спрашивает между «подходами» к яичным хлопьям. Синий взгляд становится чуть внимательнее.
Я застываю, делая вид, что не поняла.
— Игорь сказал, что ты не вызывала его с прошлой недели. В чем дело, Крис?
Он смотрит спокойно, но я все равно чувствую, как внутри стягивается что-то тугое. Потому что на самом деле я просто дулась. Не хотела. Просто вожжа под хвост попала. Называется: «На зло маме отморожу уши».
Вслух я все это не говорю, но все и так очевидно.
Вадим вздыхает, медленно откладывает вилку.
— Не делай так больше.
Я поднимаю на него взгляд. Виноватый.
— Машина и водитель — не потому, что я хочу показать, где твое место или контролировать. А потому что это твой комфорт. И твоя безопасность. А это, Крис, — моя зона ответственности.
Слова простые, но я чувствую, как внутри начинает плавиться моя так ни хрена толком и не выстроенная заново противоавдеевская защита.
— Ладно, — киваю. — Не буду.
Он снова возвращается к завтраку, откусывает кусочек тоста, а потом бросает в меня тот самый «о, боже, я уже потекла!» прищур.
— Сейчас будет какой-то пиздец… — бурчу, поднимая брови.
— Поедешь ко мне на конюшни? Сегодня.
— На конюшни? — чувствую себя тупой, переспрашивая ровно то, что он сказал.
— Ага.
— А если я боюсь лошадей?
— Будешь смотреть на них из-за моей спины, Барби.
Я немного подвисаю, наблюдая, как он спокойно грызет тост и ждет мой ответ. Как будто и правда хочет провести этот день вдвоем. Не только в кровати.
И черт, от этого у меня внутри опять что-то тает. Так что я делаю единственное, что могу — киваю и прячу взгляд над чашкой с кофе.
— Только не мечтай, что я сяду верхом.
— Ну, это совсем не обязательно, коза, — уголки его губ чуть приподнимаются, черти в глазах разжигают ритуальное пламя под вертелом, на который насажено мое сердце. — Для этого у тебя есть я.
— Вот же самовлюбленный мудак, — стреляю в него глазами, мысленно радуясь тому, что у меня обычный стол, а не новомодная прозрачная столешница, и Тай по крайней мере не видит мои плотно прилипшие друг к другу колени.