— И, кстати, в отличие от Серёги, Вадик не дилетант и умеет красиво убирать неугодных людей. Так что, если вдруг ты когда-то решишь совершить большую глупость, наебать меня и свалить — очень не советую этого делать. Длинные руки Вадимки дотянутся до тебе в любой точке мира, потому что тогда у меня не останется ни единой причины хранить твой маленький сучий секрет.
— Так что, крестница, — Гельдман вальяжно откидывается на спинку кресла, его голос снова становится почти добродушным, — не советую играть в свои кукольные игры с людьми, которые таких как ты щелкают как семечки. Помогаешь мне — и никто не узнает твой маленький секрет. А я, так уж и быть, помогу тебе свинтить до того, как Вадик узнает, кто у него крысятничал.
— Дядя Боря, вы же только что сами сказали, что у Авдеева длинные руки, — сглатываю, подавляя уже третий по счету приступ рвоты, от которого в гортани остается противный кислый, режущий как бритва, привкус.
— Ну так и я не хер с горы, — фыркает Гельдман. — Тоже кое-что умею, кое-кого знаю.
«Просто первый тебя уберу, чтобы замести ведущие ко мне следы», — вот так на самом деле звучат его слова.
Но я же тупорылая курочка с мозгом как у аквариумной рыбки — поэтому делаю вид, что меня устраивает такой обмен.
— Просто информация? — уточняю «для галочки».
— Все, что сможешь достать. — Кивает. Тянет свой дорогущий коньяк. — Принесешь мне. И будешь делать это регулярно. А я, в свою очередь, позабочусь, чтобы Вадик оставался в святом неведении относительно некоторых… интересных фактов твоей биографии. А потом — ты просто филигранно испаришься со всем баблом, которое успеешь насосать своим хорошеньким ротиком.
Я ненавижу Гельдмана так сильно, как никогда никого не ненавидела. Ненависть к Вадиму (которую я вынашивала в себе два года — как беременная слониха), просто ни о чем, в сравнении с тем, как мне хочется выцарапать «любимому крестному» его поганые глаза.
Но вместо этого я киваю. Медленно, почти незаметно.
Внутри все кричит: «Нет! Никогда! Я не предам его! Я не смогу!»
Но губы шепчут:
— Хорошо. Я попробую.
«Попробую». Какое жалкое, ничтожное слово.
Гельдман доволен, получил, что хотел — еще одну марионетку, еще один рычаг давления в своей грязной игре.
А я… Я просто выиграла немного времени. С которым я пока даже не знаю, что делать.
— Вот и умница, Крисочка. Я всегда знал, что ты девочка сообразительная. Не зря Сергей тобой гордился. — Он сально усмехается, уже даже не скрывая, что пялится на мои ноги. — Ну, по-своему, конечно.
Я первой дергаюсь на ноги, слишком резко.
Гельдман следит, снова хмыкает, допивает коньяк и поднимается следом.
— Запиши номер, — выразительно ждет, пока я достану телефон, под диктовку запишу проклятые цифры. — Скидывай туда любую информацию, но если будет что-то важное — лучше звони и мы договоримся о встрече.
Я подписываю номер первым, что приходит в голову — Марина-Ноготочки. Вадим никогда не предпринимал попыток залезть ко мне в телефон, но хотя бы в чем-то я стараюсь быть осторожной.
— Это номер моего секретаря, — как будто читает мои мысли Гельдман. — Анжелочка умная девочка, она научена отвечать так, чтобы не вызывать подозрений.
Я с трудом выуживаю из себя что-то похожее на облегчение, хотя с каждой проведенной рядом с ним минутой мне становится только еще больше душно. Как будто объем моих легких за полчаса разговора скукожился до размеров теннисного мячика.
— Просто будь хорошей курочкой, — он наклоняется и почти по-отечески треплет меня по щеке холодной, как лед, ладонью, — не пытайся меня обмануть — и все пройдет гладко и безопасно.
А между строк читается очевидное: «Вздумаешь меня наебать — и тогда тебе точно пиздец».
— Кстати, Крисочка, — Гельдман делает широкий приглашающий жест, — можешь развлечься, если хочешь. Для моей любимой крестницы все напитки и закуски за счет заведения.
И с барского плеча толкает мне в ладонь гладкую черную фишку, номиналом в целую сотню. Она ощущается раскаленной, как будто вот-вот прожжет кожу до мяса и кости.
Он уходит, оставляя меня одну за столиком, в этом сверкающем, позолоченном аду. Я сижу еще несколько минут, не в силах пошевелиться.
В ушах все еще звучат его слова. Про отца. Про то, что он хотел убить маленькую, двухлетнюю дочку Вадима. Дочку, чей самодельный браслет из пластмассовых бус он носит на запястье рядом с золотым «Ролексом» и именно его, а не часы за несколько десятков тысяч евро считает главной своей главной драгоценностью. Авдеев меня за то, что я просто одной крови со своим отцом — размажет и не поморщится, а когда узнает, что я сменила фамилию и намеренно к нему просочилась…