Стоять и не шевелиться, пока он увлечен важным разговором — выше моих сил, но каким-то образом все равно держусь.
Вадим замечает меня, коротко кивает и заканчивает разговор. Идет навстречу, захватывает рукой, пока я на цыпочках тянусь к нему, выпрашивая поцелуй.
Задыхаюсь от того, как его губы вдыхают в меня порцию сил и мурашек россыпью по коже и даже костям.
— Соскучилась, Барби? — спрашивает вместо приветствия. В его голосе слышатся знакомые насмешливые нотки, когда я протестующе мычу, не давая разорвать поцелуй.
— Ни капельки, — вру, завожу руки ему на шею и наклоняю к себе. — Откуда ты только взялся на мою голову — так хорошо без тебя было, Тай.
— А я пиздец соскучился, — уже без намека на веселье, а только с нажимом губами на мои губы. Раскрывая меня и трахая языком как будто в наказание за то, что за неправильный ответ это — максимум, на что я могу рассчитывать в ближайшее время.
Внутри самолета — идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем жизнеобеспечения. Мягкий, рассеянный свет льется откуда-то сверху, создавая ощущение уюта, но не интимного полумрака. Салон — просторный и лаконичный до аскетизма, если аскетизм может стоить как годовой бюджет небольшой страны. Полированное темное дерево, глубокие кожаные кресла с высокими подголовниками. Пара диванов у боковых стенок, обитых той же мягчайшей кожей, и массивный журнальный столик между ними. Все в сдержанных, благородных оттенках графита и слоновой кости. Никакого золота, никаких показных «цацек» — только безупречный вкус и качество, кричащие о статусе громче любых бриллиантов. На столике — ваза со свежими ягодами, орехи в хрустальной пиале, несколько бутылок дорогой воды, стопка влажных салфеток в индивидуальных упаковках. Идеальный порядок, не пафос, а именно статус. Тот самый, который не нужно доказывать.
— Ты все-таки решила не разорять меня с порога, — комментирует Вадим, кивая на мою сиротливую сумку, которую один из служащих уже незаметно унес куда-то вглубь салона. Он опускается в одно из кресел, и оно тут же принимает его, словно было создано специально под его великанские габариты.
— Оставляю себе пространство для маневра, — стараюсь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно. Сажусь напротив, и кресло действительно невероятно удобное. Черт, даже слишком удобное. — Вдруг ты будешь плохо себя вести, и я назло потрачу все в первом же бутике на Пятой авеню. На какую-нибудь совершенно бесполезную, но очень дорогую ерунду.
Он усмехается, откидываясь на спинку и вытягивая длинные ноги. Уголки его губ чуть приподнимаются, а в глазах пляшут знакомые смешинки. И я снова, уже в который раз за эти несколько минут, чувствую этот невероятный, почти болезненный контраст: он — абсолютно спокойный, расслабленный, будто летает на личных самолетах каждый день (что, по сути, так и есть, идиотка!), а я — девочка из разбитого прошлого, которая впервые садится в частный джет и до сих пор подсознательно уверена, что ее высадят за неправильную осанку.
Появляется стюардесса — молодая женщина с приятной улыбкой и четко поставленными движениями. Безупречный макияж, строгий, но элегантный костюм. Она предлагает напитки, и я, как последняя дура, снова прошу просто воды. Хотя внутри все колотится так, будто я лечу не в Нью-Йорк, а еду на очередной допрос к Гельдману.
От этой мысли по спине пробегает холодок, и я незаметно сжимаю кулаки.
Нужно расслабиться. Нужно хотя бы сделать вид, что я в своей тарелке.
— У тебя вид, будто это как минимум допрос с пристрастием, а не перелет, скажем так, в повышенном комфорте, — замечает Вадим, не отрываясь от планшета, который успел материализоваться у него в руках. Он даже не смотрит на меня, но чувствует мое напряжение так, будто оно висит в воздухе плотным облаком.
— Это не «повышенный комфорт», — фыркаю я, пытаясь скрыть нервозность за сарказмом. — Это как минимум «кресло Бога». Или его очень богатого заместителя. У меня стойкое ощущение, что если я нажму не ту кнопку, то случайно отсоединю крыло.
— Не бойся, даже мне не доверяют управление такими кнопками, — его ответ прилетает мгновенно, без тени улыбки, но я слышу в его голосе скрытую насмешку. — Для этого есть специально обученные люди. И автопилот. Расслабься, Барби. Постарайся… м-м-м… получить удовольствие.
Последнее все-таки приправляет мимолетным взглядом, даже не пытаясь делать вид, что намеренно провоцирует.
Я закатываю глаза, изображая вселенскую обиду, но внутри немного отпускает. Его спокойствие, его умение вот так, парой фраз, снять напряжение — это как якорь. Даже когда хочется нервно хихикать, как психованная школьница на первом свидании, или забиться в угол и сделать вид, что меня здесь нет.