В его взгляде нет ни тени усмешки.
Там тьма.
Глубокая, незнакомая.
— Прямо здесь, Крис, — выдыхает он, и от этого шепота я ощущаю «полный комплект» — и табуны мурашек, и долбаных бабочек. — Пытаюсь дотерпеть до номера.
Но вопреки своим намерениям, делает шаг ко мне.
Всего один. Но этого достаточно, чтобы между нами не осталось и сантиметра свободного пространства. Я инстинктивно отступаю. Только на полшага — дальше некуда. Спина уже прижата к холодной зеркальной стене, а он нависает надо мной, огромный, сильный, пахнущий морозом, кожей и собой, от чего у меня подкашиваются колени. Его руки ложатся мне на лицо, большие, чуть шершавые ладони обхватывают щеки.
— Вывезешь, Барби? — Наклоняется к моему лицу, сгибаясь немилосердно сильно.
Обычно я становлюсь на носочки, чтобы ему не пришлось так сильно тянуться, но сейчас мое тело просто замирает. Или просто хочется посмотреть, на какие неудобства он готов ради меня?
— Что, Тай? — пытаюсь не зацикливаться на его немного приоткрытых губах, но все равно пялюсь.
— Большого дурного мужика, — еле заметно дергает уголком губ.
— Собираетесь устроить мне финальный реванш за мои неосторожны сомнения в вашей мужской силе, Вадим Александрович? — Я хочу звучать игриво, не выдать свою зависимость ни интонацией, ни поведением. Но палюсь, кажется, только еще сильнее, потому что Авдеев растягивает губы в хищной улыбке.
Я уже знаю, что она означает.
И предательски сжимаю колени, чтобы удержать рвущееся наружу желание раздвинуть для него ноги прямо здесь.
— Типа того, коза, — прищелкивает языком.
Вдавливает мое тело в немилосердно твердую поверхность одним плавным движением.
И целует.
Так, что у меня в голове перегорают все предохранители. Это не тот нежный, почти целомудренный поцелуй, который я получила возле пиццерии как награду за то, что Его Грёбаному Величеству весело.
Это дурной шторм. Голодный, яростный, требовательный. Его губы сминают мои, язык вторгается в мой рот, властно, без спроса, исследуя, подчиняя, забирая остатки моего дыхания. Руки на моей талии — сильные, сжимающие почти до боли. Без шансов на мое сопротивление.
Но я сдаюсь без единой попытки вырваться.
Я тупо плавлюсь. Растекаюсь под ним, как воск. Он касается моих губ, языка, нёба так, будто бы уже знает каждую мою реакцию, каждый мой стон, каждое движение моего тела. Как я выгнусь, инстинктивно подаваясь ему навстречу, как сожму бедра, пытаясь удержать эту волну, которая уже готова накрыть меня с головой, как заскулю, не сдержавшись, когда его рука скользнет ниже, под мою толстовку, обжигая кожу своим прикосновением.
Двери лифта открываются с тихим шелестом, но мы этого почти не замечаем.
Вадим не отпускает. Только на секунду — чтобы позволить мне, дрожащей, почти невменяемой, сунуть ключ-карту в замочную скважину. Пальцы не слушаются, я никак не могу мазнуть по магнитному считывателю.
Сердце бешено колотится.
Авдеев тихо ругается от нетерпения, забирает у меня карту, одним движением открывает дверь, и я буквально вваливаюсь в темный номер, даже не пытаясь отдышаться.
Он сразу за мной. Закрывает дверь ногой, щелкает замок. Прислоняет меня к ней спиной, его тело — раскаленная стена, от которой некуда деться. Обнимает так, что я чувствую каждый изгиб его мышц, каждый удар сердца.
— Снимай. Всё, — выдыхает мне в губы, его горячее дыхание смешивается с моим. — Или я сделаю это сам. Надеюсь, эти шмотки не очень тебе дороги.
Я судорожно тяну за молнию на своей куртке, но пальцы не слушаются. Он уже сбрасывает на пол свою кожанку.
Дальше — вспышки, обрывки ощущений.
Мой шарф летит следом, толстовка «AMERICAN LUXURY» оказывается на полу рядом с его черной футболкой. Я тянусь к пряжке ремня на его джинсах, но он перехватывает мою руку, прижимает ее к стене рядом с моей головой, целует в дрожащее запястье, потом в изгиб шеи, там, где пульсирует жилка. Я стону — уже не от холода, а от дурного, сводящего с ума желания.
Вадим хватает меня на руки, как обычно совершенно легко, будто я ничего не вешу.
Несет к кровати.
Бросает.
Я отскакиваю, как мячик, от роскошного, мягкого, словно облако, матраса. Падаю на спину, раскинув руки и ноги, тяжело дыша, чувствуя, как все тело горит. Он смотрит на меня сверху вниз. У него какой-то другой взгляд. Убийственно-голодный.
Медленно, мучительно медленно, стягивает с меня джинсы вместе с кедами, потом ложится между моих ног, его тяжесть вдавливает меня в постель.
— Последний шанс сбежать, Барби.
Я хочу сказать что-то колкое. Защититься от его размазывающей меня темной энергетики шуткой, язвительным комментарием. Но вместо этого из раскрытого рта раздается только стон — низкий, зовущий. Такой… сучий, как будто этот странный, другой Вадим, разбудил для себя другую меня.