Размышлять об этом сейчас не хочется совсем. Я еще не успела насладиться тем, что у «не будь помянутой Лори», оказывает, есть муж и дети, и грузить себя очередным поводом заморочиться точно не самое лучше время.
Вечером я отменяю все свои грандиозные планы на «настоящий Нью-Йорк» в его калифорнийской версии. Мы с Вадимом не строили никаких особенных планов, но мысль погулять по каким-то маленьким барам пару раз посещала мою голову. Только для того, чтобы благополучно оттуда выветриться. Сегодня мне точно ничего, кроме него, не нужно.
— Тай, — я подхожу к нему сзади, когда он стоит на террасе, глядя на садящееся в океан солнце, — а давай никуда не пойдем?
Он поворачивается с немым вопросом в глазах.
— Давай просто останемся здесь? — Самой удивительно, насколько робким и нерешительным звучит мой голос. Как будто я предлагаю ему какую-то аферу. — Возьмем плед, шампанское, что-то закажем из доставки, ноут и пойдем на пляж. Посмотрим какой-нибудь старый американский боевик — ты же их любишь. Прямо на песке. Под звездами.
Он смотрит на меня долго, так, что у меня снова начинает колотиться сердце. А потом его губы растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.
— Отличный план, Барби, — соглашается Вадим, пока его рука ложится мне на талию, притягивая к себе. — Только с условием.
— Каким еще условием? — Я хмурюсь, уже готовясь к какой-нибудь его очередной шпильке.
— Выбирать фильм буду я. А то знаю я эти «старые американские боевики» типа «Грязных танцев».
— Отличное кино, между прочим, — фыркаю и нарочно не сильно ерзаю в его руках, чтобы подтянул и держал крепче. — Как раз для романтического вечера со своей девушкой.
— Ты же не хочешь, чтобы у меня случился ванильный инфаркт, Барби?
— А от мордобоя с кровавыми соплями он точно случится у меня.
Но на самом деле, я бы посмотрела с ним даже скучную многочасовую лекцию, которую будет читать самый нудный в мире профессор.
На пляж мы выбираемся примерно через час с небольшим — когда солнце уже зашло, и до нас, наконец, добрался курьер из ресторана. Пока Вадим стелет огромный мягкий плед на еще теплом от дневного солнца песке, я зарываю ведерко со льдом и безалкогольной шипучкой, тащу контейнеры с едой, от которых исходит умопомрачительный аромат. Не хочется даже пачкать тарелки — настолько не важно «как», потому что хочется — максимально просто.
Я сижу, прижавшись к Вадиму, его рука обнимает меня за плечи, и я чувствую себя в безопасности. Впервые за очень, очень долгое время. Волны лениво набегают на берег, где-то вдалеке кричат чайки, небо над нами усыпано мелкими звездами — здесь они почему-то висят особенно низко, и я даже пару раз поднимаю руку, пытаясь ухватить одну, потому что это кажется почти реальным. Мне так хорошо, что даже страшно.
Страшно, что это все — просто сон, и я вот-вот проснусь.
Вадим сегодня на удивление тактильный. Он все время ко мне прикасается. То поправит выбившуюся прядь волос, то проведет пальцами по моей щеке, то просто сожмет мою руку в своей. Ощущается почти как нежность. И как забота. Как что-то такое, от чего у меня внутри все тает. И я сама тоже расплываюсь, как дурацкий пломбир на своем великане.
Мы почти не разговариваем. Просто смотрим фильм, пьем шампанское, едим прямо руками, как дикари. И в этой тишине остро, впервые за все мои двадцать пять лет, ощущается какая-то правильность… Как будто все, наконец, встало на свои места.
Наверное, я засыпаю где-то на середине страшно динамичной и напряженной погони, потому что последнее, что помню — ощущение невесомости, а потом — прикосновение моего тела к прохладным простыням. И еще немного позже — руки Вадима на себе. Которые я сквозь сон крепко обвиваю своими, и притягиваю, чтобы между нами не осталось даже воздуха.
Утром я просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь щели в жалюзи. На часах — почти девять. В кровати я уже одна. Сердце на мгновение замирает от знакомого страха, но потом я вспоминаю, что мы ждем гостей и Вадим, наверное, встал пораньше, чтобы приготовиться к их приезду. Быстро натягиваю футболку и шорты, и спускаюсь вниз.
Вадим стоит у открытой двери. Он в одних джинсах, босиком, его торс — произведение искусства, которое хочется немедленно потрогать. Я на пару секунд снова залипаю, вспоминая — слишком отчетливо и хорошо — как он размазывает меня по стенке, когда трахает стоя.
Приходится не сильно ущипнуть себя за кончик носа, чтобы переключить фокус на происходящее.