Но я не могу.
Потому что я в ловушке.
Кофемашина заканчивает свой ритуал с жалобным шипением, и я наливаю себе в чашку обжигающе горячий напиток. Шум прекращается, и тишина в огромной кухне становится почти оглушительной. Я чувствую спиной его взгляд, но не поворачиваюсь. Просто стою, обхватив чашку ладонями, и смотрю на лениво плывущий пар. Мне нужно что-то сказать. Любую херню. Что-то, что разрушит эту вязкую, напряженную тишину, в которой эхом отдаются обрывки его разговора: «не можем менять условия… он давит… ищет другие варианты…»
Все в порядке — я не услышала ничего такого. Это просто слова, никакой конкретики, кто на кого давит и какие условия нельзя менять — я понятия не имею. Я могу пересказать их Гельдману, прикинуться шлангом и сказать, что очень старалась, но было только это.
— Кофе будешь? — спрашиваю, так и не обернувшись. Голос звучит на удивление ровно.
Слышу — спиной — что он отрицательно качает головой, садится за стойку и принимается за омлет.
Я делаю глоток. Горько. Или это просто у меня во рту такой вкус от страха?
В этот момент на кухню, как спасительный круг, вплывает Лори. Она уже переоделась в легкие шорты и простую белую майку, под которой нет лифчика, и ее небольшая, но идеальной формы грудь выглядит до одури соблазнительно даже через ткань. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, но она все равно светится. Как будто изнутри.
Я на секунду завидую ей так отчаянно, что хочется попросить никогда больше не улыбаться — потому что их счастье слишком сильно подсвечивает мои собственные дурацкие иллюзии, что в нашей с Вадимом истории тоже существует такая концовка.
— Какие планы на вечер? — Она зыркает на одну из тарелок и прямо пальцами хватает с нее ломтик омлета. Отправляет в рот и жует с наслаждением.
— Судя по твоему виду — ты спрашиваешь для «галочки», — говорит Вадим.
Я кое-как поворачиваюсь к нему лицом, но все равно держу дистанцию. Нелогично, но все равно боюсь, что если подойду слишком близко, то он каким-то образом услышит мои мысли и сразу все про меня поймет. И все рухнет.
— Предлагаю сходить потанцевать. Все вместе.
Она говорит это так легко и непринужденно, как будто предлагает съесть по мороженому. А у меня от одной мысли о том, чтобы выйти в свет, снова оказаться в толпе, начинает подташнивать.
— Я… — начинаю, пытаясь придумать хоть какую-то отмазку. — У меня нет ничего подходящего. Я не брала с собой платья.
И это, блядь, правда. В моей маленькой дорожной сумке только джинсы, пара футболок и толстовка. Я не готовилась к вечеринкам. Я готовилась… я не знаю, к чему я готовилась. К войне, наверное. А на войне не носят коктейльные платья.
Лори смотрит на меня, потом на Вадима, потом снова на меня. И улыбается. Той самой своей обезоруживающей улыбкой, от которой хочется немедленно ей во всем признаться.
— Вообще не проблема, — подмигивает как будто мы с ней сообщницы. — Отличный, кстати, повод. Шутов мне как раз обещал безлимитный шопинг, а то у меня как раз закончились все приличные платья. Авдеев, ты не против?
Вадим, который все это время молча наблюдал за нами, усмехается.
— Потанцевать? Ты прикалываешься?
— Не будь занудой! — Она становится рядом, берет меня под руку. — Я забираю Кристину с собой.
Он переводит взгляд на меня, прищуривается.
— Крис? — приподнимает бровь с немым вопросом.
Я хочу возразить. Сказать, что не хочу никуда ехать. Что хочу просто забиться в угол и не отсвечивать.
— Девочкам нужно держаться месте, — тычет меня плечом, а потом кивает на Вадима и на все еще занимающегося своей йогой на пляже Шутова: — А этих двух оставим на хозяйстве. Пусть побудут в роли заботливых папочек. Им полезно.
Я сдаюсь. Потому что спорить с ней — все равно, что пытаться остановить ураган.
— Хорошо, — киваю, чувствуя себя так, будто добровольно иду на эшафот. — Только… дай мне полчаса. Привести себя в порядок.
Я быстро принимаю душ, сушу волосы, наношу только легкий слой солнцезащитного крема на лицо. Надеваю вчерашние джинсы и новую белую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Выгляжу… отлично. Но внутри все скручено в тугой узел, и он как будто с каждым часом закручивается все больнее.
Я спускаюсь вниз, и на мгновение замираю на последней ступеньке.
В огромной, залитой солнцем гостиной, на большом мягком ковре, сидят они. Вадим и Шутов. И между ними — две маленькие белобрысые девчонки. Одна, та, что с глазами Шутова, пытается запихнуть в рот какой-то кубик, и Дима, смеясь, осторожно забирает у нее игрушку, что-то ей говорит, и она заливается смехом. Вторая, зеленоглазая, ползает по Вадиму, как по огромной, теплой и безопасной горе. Она тянет его за футболку, пытается вскарабкаться выше, и он, подхватив ее одной рукой, легко усаживает себе на колени. И я вижу его лицо. Такое, какого не видела никогда раньше. Какое-то… немного как будто беззащитное?