Дэн машет рукой, типа, дальше уже рефлексия.
Я перевариваю.
Медленно. Впервые в жизни мой работающий как швейцарский механизм мозг дает сбои — шестеренки проворачиваются со скрипом, пока я листаю фото, на каждом из которых — моя Барби.
Голая.
Пошлая.
И с ёбаной штангой в соске.
— Это я ей доки на имя Кристины Барр сделал, Авдеев, — признается Дэн, — организовал пару левых рекомендаций, чтобы она устроилась в американский офис.
— Тогда понятно, почему служба безопасности не нашла к чему прицепиться, — говорю на автомате, пока фотки на экране меняют тональность.
Это явно селфи — с лужайки перед универом, в короткой юбке и гольфах, где Кристина улыбается в камеру так… как, блядь, она улыбалась на тех фото, которые прислала мне сегодня. Абсолютно, блядь, так же. Я уверен, что если тупо наложить фотографии одну на другую — не будет никакой принципиальной разницы.
— Это откуда? — показываю Дэну то фото, где она получилась особенно милой — в шарфе, смешной дутой куртке и длинных полосатых гольфах поверх лосин.
«Скажи, что это она не тебе присылала, ради, блядь, бога…»
— Это… ну… типа, она скидывала, когда просил, — нехотя отвечает Дэн. Мы сто лет дружим, он знает, что означает моя перекошенная рожа. — Авдеев, блядь, да тебя тогда на горизонте ее жизни вообще не было!
Я поднимаю на него взгляд. Холодный. Пустой.
— Ты ее трахал?
Вопрос звучит глухо. Как будто не я его задаю.
Дэн вздрагивает. Мотает головой.
— Нет. Клянусь, Авдеев, нет. Ни хрена не было. Она… не подпускала. Держала на расстоянии. Динамила по полной.
— А что было? — Я захлопываю крышку ноутбука — хватит с меня этого дерьма. Подаюсь вперед, упираясь локтями в стол. Пальцы сжимаются в кулаки.
Дэн кривится.
— Да так… пару раз… трогал. За сиськи, за задницу. Она позволяла. Дразнила. Но не давала. Говорила, что не готова.
Башка взрывается картинками. Мерзкими и прилипчивыми.
Его руки на ее теле. На том самом теле, которое я целовал, которое ласкал.
На теле, которое я считал своим.
Я чувствую, как желчь подкатывает к горлу.
Глотку стягивает острая потребность вцепиться в кого-то зубами.
Хотя, почему в «кого-то», если моя дурная звериная сущность уже нашла жертву.
— Блядь, Авдеев, не смотри так на меня — ни хуя не было после того, как она залезла к тебе в трусы!
В моей голове — взрыв. Миллиарды осколков памяти разлетаются в стороны. Каждое ее слово, каждый жест, каждый взгляд — все приобретает новый, уродливый смысл.
Она же с первого дня мне на глаза лезла.
Лазареву так «изящно» подвинула, лишь бы сунуть себя мне под нос.
Ее интерес, который я принимал за живой ум.
Все, блядь — пиздеж.
Диссонанс. В моей голове две Кристины. Одна — моя. Теплая, дерзкая, настоящая. Та, что смешно морщит нос, когда ест пиццу, и засыпает у меня на груди. Та, что читает книжки дикой кошке.
И вторая — Таранова. Та, которая втиралась ко мне в доверие, пока я, как последний идиот, впускал ее в свою жизнь.
Я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.
Она. Это точно она. Хочется раздавить телефон в руке. Превратить в пыль, вместе с Кристиной. Выпустить как песок сквозь пальцы — и пошло все нахуй.
Дэн продолжает рассказывать — как выследил ее когда она вернулась.
Узнал, что работает на меня, узнал, что она ему пиздит.
— И поэтому решил напиздеть заодно и мне? — припоминаю тот наш разговор по телефону, когда он мне на голубом глазу соловьем заливал, что все проверил — и с Кристиной Тарановой никаких проблем.
— Я, блядь, ее пас, Авдеев! — рявкает Дэн, впервые за вечер. — Хотел понять, что она мутит. Думал, у нее просто говно в башке пузырится — типа, влезет к тебе в койку, ты ее поебёшь и на том все закончится. Ну ты же не дебил, чтобы что-то перед ней вскрывать — я же, блядь, тебя знаю.
Ничего такого я при ней и правда не палил.
Но в башке вдруг отчетливо ковыряет — она устроила молчаливый протест, когда узнала, что приедет Лори. И я четко зафиксировал, что узнала она об этом до того, как сказал я. Просто увидела уведомление на телефоне? Какого хера Барби, ты вообще брала в руки мой телефон?
«Барби».
Прозвище, которое еще час назад казалось интимным, почти нежным, теперь отскакивает от языка, как плевок. Хочется выплюнуть его вместе с привкусом желчи.
Мы с Дэном пересматриваемся.
Он молчит, но его молчание давит, как могильная плита. Закономерный и единственно логичный вопрос буквально висит в воздухе, густой и ядовитый.
— Я так понимаю, весь твой сегодняшний шухер — это потому, что ты узнал, кто подложил Таранову мне в постель?