Вадим сидит в кресле напротив.
С сигаретой в руке. Выглядит так, словно все это время смотрел только на меня.
Я впервые вижу его с сигаретой. И он выглядит… иначе. Хищно. Опасно. Как… человек, которого вижу впервые, хотя он точная копия моего любимого Хентая.
Инстинктивно подтягиваю одеяло к груди.
В его взгляде — ничего. Абсолютно ничего. Ни злости, ни обиды, ни нежности.
Вадим выпускает струйку дыма в мою сторону — медленно, как будто находит особое удовольствие в том, чтобы смотреть на меня через сизое облако.
Хочу спросить, что случилось, но язык намертво прилипает к нёбу — оторвать его теперь можно как будто только по живому.
После очередной затяжки, губы Вадима кривятся в усмешке.
В оскале, если точнее.
— Отличная работа, — слышу родной, но совершенно чужой голос, и сердце с разбега влетает в ребра, превращаясь в мясной фарш. — Умница, Таранова.
Мамочки, боже, господи… Мамочки…
Глава сорок восьмая: Хентай
Немного ранее
— Вадим Александрович, что же вы так… — причитает Ирина Михайловна, снимая повязку с моей ладони, — ой, батюшки, ну как же так…
Я ничего не говорю, потому что боли не чувствую. Единственное, что меня волнует — это чтобы моя ладонь сохранила функциональность. Она мне еще точно понадобиться. Например, чтобы придавить гниду Гельдмана.
Но то, что боли я не чувствую, не означает, что ее совсем нет. Просто она превратилась в фон, белый шум, на который я перестал обращать внимание еще вчера, когда Дэн обработал порез и забинтовал. Смеялся, что вспомнил молодость и навыки оказания быстрой медицинской помощи. Я тоже вспомнил, мы даже посмеялись, вспомнили пару баек, когда думали, что нам обоим уже пиздец и на этот раз точно не выберемся.
Настоящая боль — другая. Она не режет, только вымораживает.
Превращает кровь в венах в ледяную крошку, а сердце — в кусок антрацита.
Я провожу воскресенье, как и планировал. Утром отвожу Стаську за город, на конюшни. Она смеется, когда я подсаживаю ее на пони, и смех моей дочери, который еще вчера был единственным смыслом жизни, сегодня звучит как-то приглушенно, доносится до меня сквозь толщу вязкого, удушающего тумана. Я улыбаюсь в ответ, механически, как хорошо отлаженный андроид. Строю из себя идеального отца, пока внутри медленно и мучительно умирает что-то, чему я так и не успел подобрать правильное название.
Чувствую пиздец какую сильную вину перед дочерью, когда она, что-то понимая, вдруг просит ее снять, тянет руки и крепко-крепко обнимает за шею. Хотя такие приступы нежности с каждым днем случаются с ней все реже и реже. А сейчас… поддаюсь, прижимаю ее к себе изо всех сил, вдыхаю запах и пытаюсь расслабиться.
Но все равно ни хуя не получается, потому что рядом с образом Стаси в моей голове возникает другой.
Кристина.
Моя Барби. Которая оказалась Кристиной Тарановой.
Я закрываю глаза и вижу ее — в Калифорнии, на пляже, с волосами, растрепанными ветром. Смеется, и в ее глазах — солнце. Такая искренняя и настоящая, такая… моя. А потом картинка меняется — и вижу другую. Ту, что стоит рядом с Гельдманом, с заискивающей улыбкой на губах. Ту, что врала мне в лицо, пока я, как последний идиот, впускал ее в свою жизнь.
Какая из них настоящая? Или обе — просто маски, за которыми скрывается совсем незнакомая мне женщина?
Такой резкий диссонанс разрывает меня на части.
Я должен выкорчевать эту привязанность, чтобы начать мыслить трезво и жестко. Должен ампутировать Кристину из своей памяти, из своего сердца, пока не началась гангрена.
Я провожу эту операцию без анестезии, наживую. Вспоминаю ее смех — и тут же представляю, как она смеется с Дэном, дразня его, позволяя лапать себя. Вспоминаю ее стоны в моей постели — и тут же представляю, как она послушно кивает, заглядывая Гельдману в рот, ожидая нового приказа. Возможно, под ним она тоже стонет?
Это… неожиданно больно. Пиздец как больно.
Но все равно помогает. Лед внутри становится крепче.
После обеда я отвожу Стасю домой, передаю ее с рук на руки няне и, прежде чем уехать, долго стою у ее двери, просто слушая, как она увлеченно рассказывает Ирине Михайловне про косулю с перебитой ногой.
Долго верчу телефон в руках, прикидывая, как сделать следующий шаг, но в конце концов решаюсь пойти просто в лобовую атаку.
Набираю номер Виктории.
Мне нужна правда. Последний недостающий фрагмент этого уродливого пазла. Дэн рассказал версию Кристины: мачеха-стерва, вышвырнувшая ее на улицу без гроша, отобрала наследство. Сама же Виктория когда-то пела мне совсем другую песню: о неблагодарной падчерице, сбежавшей к богатому любовнику, как только запахло жареным.