Проходит еще несколько минут. Она предлагает остаться.
Практически одновременно с этим, мой телефон пищит.
Условный сигнал. Пора начинать.
Прикладываю его к уху, хмурюсь, бросаю взгляд на часы, потом — на нее.
— Да, хорошо, сейчас буду, — уверенно разыгрываю раздражение. Убираю телефон, тянусь за пальто. — Мне нужно в офис. Это важно, Кристина.
— Вернись… пожалуйста, — просит она.
Мелко дрожит. Такая…
Самая пиздатая ошибка в моей жизни.
— Хорошо, только ключи возьму, чтобы не будить. — с трудом выдавливаю из себя намек на улыбку. — Поспи, ладно?
Ноут оставляю на кофейном столике.
Далеко не уезжаю — просто спускаюсь на парковку, сажусь в машину и глушу двигатель.
Жду.
Минуты тянутся, как часы.
Я сижу в темноте, уставившись в экран телефона. Пустой экран.
В голове — вата.
Как я в это вляпался, бля-я-я…
Пытаюсь расковырять, понять. Сделать выводы на будущее. Чтобы больше — никогда.
Потому что Крис была слишком… дерзкой и резкой? Дергала меня за усы… как она?
И точно так же, как она делала вид, что мой член — единственное, что ее интересует в наших отношениях.
Сейчас у меня уже не болит. И смотреть на их с Шутовым семейное счастье было спокойно, без надрыва. С легкой меланхолией по тому, что не сложилось.
Я отпустил, потому что захотел — моя особенная, выдрессированная годами черта. Я умею «выключать» все, что мешает — злость, брезгливость, грусть, любовь. Вряд ли это делает меня нормальным с точки зрения классической психологии, но я — такой. Это единственный язык, на котором я умею разговаривать с миром. Если бы не научился — сдох бы где-то в канаве, обдолбанный в говно, чтобы забыться и не вспоминать, в какое дерьмо пришлось совать руки ради красивого будущего. Многие, кто был тогда со мной рядом — не вывезли, потому что не смогли вовремя отключить лишнее.
А я, блядь, просто молодец.
Бросаю взгляд на телефон. Возникает дурная мысль просто его выключить. Подняться к Кристине, посмотреть ей в лицо и сказать, что я все знаю. Не дать ей оступиться.
Разрешить просто уйти. Просто, нахуй, исчезнуть из моей жизни.
Не делай этого, коза.
Просто не делай.
Просто включи свой дурацкий фильм.
Просто дождись меня.
Просто ляг спать.
Просто не дай мне этот ебучий повод причинить тебе боль.
Но я знаю, что все это бесполезно, потому что она сделает.
Потому что она — дочь Таранова.
Потому что она — шпионка Гельдмана. Потому что она — хуй знает кто вообще такая.
Телефон в перебинтованной ладони вибрирует почему-то коротко и резко.
Как удар дефибриллятора по мертвому сердцу. Только не оживляет, а констатирует смерть.
На экране — одно слово.
«Контакт».
Я закрываю глаза.
Внутри что-то обрывается. С хрустом. Но уже почти не больно.
Я сижу в тишине еще… даже не знаю, сколько времени. Веду мысленную борьбу с моей внутренней скотиной, которая требует на прощанье максимально поглумиться над маленькой сукой. Но я молча и твердо накидываю на него намордник.
Ну нахуй.
Ну его все в пизду, блядь.
Когда захожу в квартиру, Кристина спит. Лежит, свернувшись калачиком, обнимая уродливого зайца.
Я закуриваю, стряхиваю пепел в чашку.
Едкий дым наполняет легкие и замерзает внутри.
Сажусь в кресло напротив кровати
Смотрю на нее.
Она — красивый, идеально сделанный сосуд. Но внутри него яд лжи и предательства.
Мне нужно выпить ее до дна. И постараться не забыть, что ломать ее слишком жестко — не очень гуманная история по отношению к женщине, в которую я вставлял член.
Кристина просыпается от запаха дыма. Садится в кровати, трет глаза.
Сонная. Растрепанная. Испуганная.
Видит сигарету в моей руке. Видит мой взгляд.
Мне кажется, что вот сейчас уже все понимает, потому что инстинктивно подтягивает одеяло к груди, как щит.
Я выпускаю струйку дыма в ее сторону. Медленно.
Не чувствую ничего.
Ни-че-го.
Охуенно, блядь.
Погнали.
— Отличная работа, — скалюсь каким-то мертвым голосом. — Умница, Таранова.
Глава сорок девятая: Барби
Мой мир рушится.
Рассыпается в пыль.
Мамочки, боже, мамочки… нет, нет…
Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом срывается в безумный, панический галоп. В ушах стучит кровь, заглушая все остальные звуки. Я не могу дышать. Легкие сжимает ледяной обруч, и я жадно хватаю ртом воздух, но он не проходит внутрь.