Как? Когда? Откуда?
В голове — хаос. Мысли мечутся, бьются о стенки черепа, оставляя после себя лишь звон и пустоту. Гельдман. Дэн. Виктория. Кто? Кто?
Поза Вадима расслаблена — нога закинута на ногу, одна рука небрежно лежит на подлокотнике, в длинных пальцах тлеет сигарета. Его присутствие давит, заполняет собой все пространство, вытесняя воздух, превращая его в вязкую, тяжелую субстанцию, которую невозможно вдохнуть. В его неподвижной фигуре, в этом спокойном, почти медитативном выдыхании дыма, абсолютная чернота. Холодная, безмолвная, от которой кровь стынет в жилах.
На секунду наши взгляды скрещиваются.
Я делаю глубокий вдох как перед погружением, но это ни хрена не помогает.
В синих глазах — абсолютно ничего.
Пустота. Ледяная, выжженная дотла арктическая пустыня, в которой нет ни вчерашней страсти, ни тепла, ни даже злости. Только глухое, всепоглощающее безразличие. Как будто он смотрит не на меня, а сквозь меня.
Так смотрят на пустое место.
Он выпускает струйку дыма в мою сторону. Она плывет, извивается в тусклом свете, как удавка, окутывает мою шею, и мне кажется, что я сейчас задохнусь. Вот прямо сейчас. В эту секунду.
Но агония продолжается.
Вадим медленно тушит сигарету в маленьком блюдце на кофейном столике. Движение выверенное, неторопливое. Он не спешит. Он наслаждается моментом. Моей агонией.
Встает. Подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. Его силуэт на фоне ночного города кажется высеченным из черного гранита. Неприступный. Чужой. Абсолютно чужой.
Или… ты догадался сам, мое любимое Грёбаное Величество? Ты просто сложил два и два, и моя ложь рассыпалась, как карточный домик?
— Хорошо поработала с ноутбуком. — Его голос доносится до меня, как будто сквозь плотный туман. — Ничего сложного не было, Таранова? Дэн сказал, что ты не смогла бы ошибиться, даже если бы очень постаралась.
Дэн.
Значит, все-таки Дэн.
Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь тихий, задавленный хрип.
— Спасибо за помощь с Лёвой, кстати, — продолжает Вадим все тем же ровным, бесцветным тоном. — Он клюнул. Заглотил наживку по самые жабры. Сейчас, наверное, уже летит в пропасть, даже не понимая, что произошло. Ты отлично справилась, Кристина. Идеальная приманка.
Что?
Приманка?
Я?
— Ты… знаешь, — вырывается из моего рта. Хотела спросить, но рот сам выдал правильный тон. Никаких вопросов, Крис, он — знает.
Нет, не так, дура.
Он не просто все знает. Он… тебя использовал.
С самого начала или, по крайней мере, с того момента, как узнал — вряд ли какой-то из этих вариантов менее болезненный.
Просто пока я отчаянно пыталась выторговать у судьбы еще немного времени рядом с ним — он холодно, методично и выверено сделал меня частью своего плана. Смотрел, как я барахтаюсь в своей лжи, как тону в своих чувствах, и просто наблюдал.
Ждал, когда я сделаю то, что ему нужно.
Боль вонзается в живот, острая, почти физическая. Пронзает насквозь, выжигая изнутри все, что еще оставалось живым. Моя надежда похожа на сбитого котенка — умирает не тихо и мирно, ее просто разрывает на куски.
Остается только рана — глубокая, наполненная отчаянием, которое я глотаю слишком быстро, и просто не успеваю перемалывать.
Но где-то там, на дне этой раны — мое прошлое. Я снова та маленькая девочка, которая прячется под лестницей. Слышу крики, глухие удары. И голос Виктории, молящий о помощи. Она смотрит на меня, тянет руки, и в ее глазах — такая же безнадежность, какая сейчас, наверное, в моих. «Пожалуйста, Кристина, помоги…»
А я молчу.
Я боюсь.
Я ничего не делаю.
Я прячусь, зажимаю уши, и жду, когда все закончится.
Потому что вот так со мной никогда не случится. Потому что когда молишь — всегда становится только хуже.
Когда тебя загоняют в угол, когда отнимают все, остается только одно — гордость. Отчаянная, злая, последняя линия обороны. Я не буду плакать. Не буду умолять. Он не увидит меня сломленной. Не дождется.
Я медленно сажусь в кровати, почти беззаботно поправляю волосы, как будто прическа — это единственное, что меня сейчас волнует. Смотрю на его широкую, напряженную спину. Осознаю, что он все равно не видит, но сука во мне уже включилась.
— Надеюсь, Авдеев, ты не ждешь благодарности за то, что поимел меня во всех смыслах? — Мой голос звучит на удивление твердо. Даже с нотками яда. — Или мне нужно броситься тебе в ноги и поцеловать ботинки за то, что ты оказался таким охуенным стратегом?