Разворачивается.
И уходит.
Дверь за ним закрывается с тихим, окончательным щелчком.
Тишина.
Она давит, душит, впивается в уши. Я стою посреди комнаты, и мне кажется, что я сейчас просто умру на месте. Я даже хочу этого.
А потом меня снова скручивает. Тошнота подкатывает к горлу, на этот раз — нестерпимая. Я бегу в ванную, едва успевая добраться до унитаза.
Меня рвет. Долго. Мучительно. До спазмов в желудке, до истерики и темноты в глазах.
Когда приступ, наконец, отступает, я обессиленно сползаю на холодный кафельный пол. Ноги подкашиваются, я падаю на колени, пытаясь ухватиться за край раковины. Рука соскальзывает, сбивая на пол все, что там стояло. Флакончики, тюбики, коробочки…
Пальцы натыкаются на пластиковые палочки.
Я смотрю на них, не сразу понимая, что это. А потом до меня доходит.
Две полоски.
И еще раз — две полоски.
И маленький, но такой отчетливый синий «плюс».
Господи. Мамочка, мамочка…
Я сжимаюсь в комочек на холодном полу ванной, среди осколков и разбросанных вещей. Обхватываю себя руками. И тихо беззвучно вою.
Потому что это — не конец.
Это — только начало моего личного ада.
Глава пятидесятая: Хентай
Неделя.
Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.
Именно столько времени прошло с тех пор, как я собственными руками произвел вскрытие своей души и ампутировал оттуда опухоль по имени Кристина Таранова. Операция прошла успешно. Пациент, то есть я, выжил. Чувства, которые я к ней испытывал — нет. Они умерли в ту самую секунду, когда на экране моего телефона высветилось короткое «Контакт».
Теперь на их месте — выжженная пустота. Холодная, твердая, бесплодная. И это хорошо. На такой «благодатной почве» ничего больше не вырастет. Ни доверие, ни нежность, ни, уж тем более, любовь.
Я существую на автопилоте. Работа, совещания, сделки. И Стася — в фокусе.
Все как всегда.
Я ношу свои дорогие костюмы, как броню. Улыбаюсь, когда это необходимо. Жму руки, которые иногда хочется сломать. Идеальный механизм, безупречно выполняющий свою функцию. Никто не видит трещин, которые расползлись по моей душе, как по старому фарфору. Никто не знает, что по ночам, в тишине моей пустой спальни, я все еще иногда слышу ее смех.
Он не причиняет боли. Это просто эхо. Фантомная боль. Скоро пройдет.
Сегодня — очередной благотворительный аукцион. Балаган лицемерия, если говорить честно. Место, где богатые ублюдки типа меня покупают себе индульгенции, жертвуя на «благое дело» сумму, которую они вчера спустили на шлюх и рулетку. Сегодня я по-особенному брезгую быть на этом мероприятии, но я должен здесь быть. Статус обязывает.
Алена накануне прислала список потенциальных спутниц — почему-то считается моветоном ходить на такие «богатые тусовки» в гордом одиночестве. Длинноногие, породистые, с идеальными улыбками и пустыми глазами. Я удалил письмо, не дочитав до конца.
Я приехал один.
Мне не нужна компания. Мне не нужен фон. Сегодня я солирую в своей собственной пьесе, где главный герой — человек, у которого нет сердца и души, но он все равно выглядит живым.
Сегодня у меня другая миссия — побыть приманкой.
«Гельдман зашевелился, Авдеев… Дай отмашку. Ее уже водят. Он ее уберет, Авдеев, блядь…!»
Впервые в жизни исполнение Дэном своих прямых обязанностей для меня — как серпом по яйцам.
Заботливый какой.
Я покупаю какой-то пейзаж. Мазня маслом, которую какой-то критик назвал «прорывом в современном искусстве». Плачу за него сумму, на которую можно было бы купить небольшой остров в Карибском море. Зал аплодирует. Я вежливо киваю. Моя благотворительная миссия на сегодня выполнена. Но куда важнее, что Лёва заглотил наживку — и, конечно, не упустит возможности устроить передо мной пафосные пляски типа непотопляемого «Титаника». Хотя по факту ему пиздец — без преувеличений и пафоса. Просто пиздец. Я не в курсе, знает он об этом или нет — да мне и по хуй — но его драгоценную тонущую империю уже рвут на куски. В мире больших денег никому не прощают промах.
В перерыве захожу в туалет. Не потому, что мне нужно. А потому, что здесь, в этом стерильном, пахнущем дорогим мылом и холодной плиткой пространстве, можно хотя бы на пару минут снять маску. Смотрю на свое отражение в зеркале. Внешне — все тот же Вадим Авдеев. Уверенный. Успешный. Хищник на вершине пищевой цепи. Но глаза…
Не нравятся мне мои глаза.
Не нравится, что я слишком хорошо помню время, когда у меня был точно такой же взгляд. До сих пор иногда чувствую, что не отмылся от того дерьма.