Без брони и без игр.
Непростительно настоящая.
Это гормоны, Крис. Пройдет. Пять-десять минут — и отпустит. А потом будет долгожданное облегчение.
Это все понарошку. Не на самом деле.
После секса у меня всегда отсыхает. После секса мне уже не жалко терять. И исключений из этого правила никогда не было.
Вадим возвращается с пледом. Стоит надо мной, разглядывая со своей высоты. Я даю больше пространства — опираюсь на локти, сгибаю одну ногу в колене и слегка отвожу ее в сторону. Трясу волосами, прекрасно зная, что сейчас они полностью растрепаны его пальцами, и это самый лучший вариант прически, который только можно придумать.
Но он, вдруг наткнувшись на что-то, хмурится.
Садится рядом.
— Это откуда? — трогает пальцами где-то справа и сзади от ребер.
Только сейчас вспоминаю, что у меня там синяк после феерического падения с пилона. Довольно большой, но я почти не чувствую боли. Я вообще редко когда ее чувствую физически.
— Упала, — дергаю плечом, давая понять, что такая ерунда совсем не стоит отдельного разговора.
— Упала? Ты серьезно, Крис?
— С пилона, вчера. — Забираю плед из его рук и набрасываю сверху, прикрывая грудь, чтобы не чувствовать себя внезапно как будто без кожи под его изучающим взглядом. Сажусь, взбиваю волосы, небрежно придерживая край ткани под подмышкой. — Ты вроде обещал меня весь вечер пытать «Крепким орешком»?
Перематываю фильм на начало — уже в третий раз за вечер.
Беру из коробки кусок пиццы. Она уже не тянется, но еще немножко теплая и очень вкусная.
— Барби, а как-то… ну… типа, осторожнее — не ок?
— Еще скажи, что тебе не все равно, — фыркаю.
— Мне не все равно.
Вадим дергает меня за локоть. Грубо. Разворачивает на себя, второй рукой фиксирует лицо за подбородок. Я хочу отвернуться, но это абсолютно невозможно. И закрыть глаза — тоже. Как будто за малейшую попытку сомкнуть веки, я моментально ослепну.
— Мне не все равно, — повторяет, разжевывая по словам. Как маленькой. Как будто сомневается, что мой гламурный розовый мозг в состоянии переварить даже такую простую информацию. — Я не хочу ничего тебе запрещать, но мне не нравится, что ты делаешь с собой такое.
— Какое «такое»? — Нервно облизываю губы, потому что на секунду — на крохотный микроскопический отрезок времени — кажется, будто он и правда беспокоится. Не как про свою потешную куколку для секса, а как про Кристину.
Это гормоны, Крис. Срать он на тебя хотел. Они все.
— Синяки, Барби. Мне не нравится, что ты делаешь себе синяки.
— Спорим, на мне завтра будут твои? — Выразительно ёрзаю задницей по дивану, намекая на их месторасположение.
— Я буду осторожнее, — четко, даже не как обещание, а как констатацию факта.
— Не надо осторожнее. Я не хрустальная, а трахаться люблю по-всякому, но точно не как в ванильной эротике с канала «Плейбой». Я люблю пилон, мне нравится танцевать и просто исполнять разные трюки. Но иногда я падаю. Сколько раз ты упал, пока катался на сноуборде? И что, сломал доску и забыл значение снова «сноуборд»?
Ответить он не успевает, потому что в наш разговор вторгается телефонный звонок.
Он прикладывает телефон к уху и со словами: «Да, Ирина Михайловна, случаю…» выходит поговорить в другую комнату. Я секунду прислушиваюсь. Убедившись, что речь идет о дочери — видимо, ему звонит няня — делаю звук чуточку громче.
Я должна быть аккуратнее.
Не реагировать слишком резко, не давать ему повода усомниться в своем решении держать меня рядом в качестве постоянной подружки. Ну или как он там это видит. Меньше эмоций и еще больше контроля.
Или все окончательно посыпется к чертям.
К возвращению Авдеева моя маска «гламурной козы» начищена и отполирована до блеска, идеально слилась с лицом. Я нарочно села поближе к столу, устроившись на подушке в той же позе, в которой совсем недавно объезжала его член. И плед на мне наброшен небрежно, только спереди. У меня шикарная попа, особенно в таком виде — над пятками, упругими «булочками» вверх и с прогибом.
Можно спросить его, все ли хорошо, но я не хочу.
Вместо этого азартно вгрызаюсь в клубнику, как будто впервые вижу, как экранный Брюс Уиллис разделывает в решето очередную порцию злодеев. Вадим садится сзади, обхватывает меня бедрами, приподнимает, чтобы могла вытянуть из-под себя ноги и переплести с его. Толкаю ему в рот кусок пиццы, он жадно кусает, обнимает меня одной рукой, а другой тянется за соком.
Я трусь носом об его руку. Инстинктивно, потому что он до сих пор пахнет сексом и мной.
— Я думал, ты уже переключила на что-то ванильное, — издевается, подтягивая меня еще чуть ближе, чтобы теперь я лежала на его груди как на удобном кресле.