Хотя, кого и зачем я обманываю?
Мне просто не нужен ни Дэн, ни его слюни, ничего.
А тот, чьи нужны, положил на меня болт.
Глава двадцать четвертая: Хентай
Лори всегда звонит мне плюс-минус в этих числах месяца. Мы же деловые люди, всегда наперед договариваемся, обсуждаем делали, уточняем, нет ли каких-то проблем. Плюс какие-то милые уточнения про подарки, игрушки, одежду для Стаси. Все, как всегда. Как будто мы живем на разных улицах, а не в разных странах.
В этот раз она тоже не приедет — предупреждает всегда с небольшим напряжением, как будто даже спустя столько времени переживает, что мы с ее мужем все-таки решим устроить маленькую войну.
Семь.
Семь месяцев без случайных касаний, без возможности читать эмоции с лица, а не с холодного экрана телефона.
Я закрываю книжку, которую читал Стаське, потому что чувствую ее спокойное сопение у меня под подмышкой. Не спешу отползать, глажу ее по голове и вспоминаю, как она сказала первое «папа» после трехмесячного молчания. В этом долбаном мире очень мало вещей, способных меня задеть, но Стаська — мое очевидное уязвимое место.
И Лори.
Которая замужем, да.
Обожает своего придурка и близняшек.
Поэтому, я прячу и защищаю их обеих, хотя одной это абсолютно не нужно. Я привык не показывать, когда что-то ломает внутри. В детстве это спасало. Потом стало привычкой. Потом — стилем. Сейчас — броней. И моим «дорогим костюмом», под которым сидит и скалится мой личный Цербер.
Когда-то он был главным, а теперь я изредка выпускаю погулять эту псину, потому что надел на нее строгач, намордник и стальную цепь. Потому что я руковожу ей, а не наоборот.
Когда-то я был другим. Не то чтобы хуже, просто… живущим иначе. На инстинктах. Деньги пришли ко мне быстро, и вместе с ними — вседозволенность. Я кайфовал. Все удовольствия в жизни — на ладони, хули там — бери, наслаждайся.
Тачки, спонтанность, изнанка мира, о которой просто не узнаешь, пока не докажешь, что можешь играть в игры с жизнью.
Адреналин.
От него цепляло, как от наркотика.
Первый миллион — и уже думаешь, что неприкасаемый. Пятый — и реально начинаешь быть неприкасаемым. Начинаешь устраивать себе испытания на прочность. Чтобы убедиться: да, ты все еще здесь, еще что-то там чувствуешь. Я проверял себя. День за днем. Кто-то бухает, кто-то ебётся, кто-то покупает себе футбольный клуб. Я играл в «испытай себя на прочность». Без правил.
Сейчас не играю. Вышел. Не потому что устал. Потому что иначе сдох бы.
Потому что у таких, как я, нет дополнительного тормоза и второй жизни. И я, в отличие от большинства, это понял.
Но Лори — это не про вторую жизнь. Это про то, что я вообще, оказывается, могу жить.
Когда впервые почувствовал, что влетел в нее, был уверен, что это просто подмена понятий. Что мне интересно, но на этот раз чуть больше, чем обычно. А потом понял — хуйня случается. И вот уже меня кроет от того, как она смотрит, как не боится, как говорит мне «нет» — четко, с вызовом. Потому что до нее «нет» не говорил никто. Потому что до нее я в принципе не спрашивал и отфутболивал женщин еще на подлете. Не хотелось, не вставляло. Деньги и власть дрючили мое сердце намного приятнее. Отношения — ок, «я тебя люблю, пошли дальше» — нахуй. Выключаю это, и иду дальше.
А ее выключить так и не смог. Заигрался. Переиграл сам себя.
В башку лезет та ночь в больнице. Как лечу в реанимацию как дурной — через все светофоры, с такой дырой в груди, что через нее сквозняк. Как останавливаюсь на бегу, врезаюсь в слова Шутова как в бетон: «Лори, или ты ко мне — или я за тобой…». Как понимаю, что невозможно потерять чужую женщину, но я, долбоёб, каким-то образом смог.
Я не рефлексирую. Не из тех, кто пиздострадает с гитарой под дождем. Я просто знаю, что все, что мог — я дал. Без соплей, без истерик. Уйти, если тебя не выбирают — не слабость. Это контроль. А у меня с этим теперь полный порядок.
Просто… семь месяцев без «глаза в глаза» — это хуево.
Потому что я позволяю ей до сих пор болеть во мне. Потому что могу отпустить, но не хочу.
Говорят, что первая любовь — особенная. Ее типа помнишь до старости. Моя случилась в тридцать шесть, а ощущается как будто пройдет сквозь мою жизнь кометой — от рождения до гроба.
Стаська ёрзает, крутится, пытаясь прижаться сильнее. Я обхватываю ее руками, грею, лыблюсь как придурок, когда дочка смешно шевелит кончиком носа, закидывает на меня руку. Очень по-собственнически.