- Да, я люблю слушать говор воды, - сказал он, опускаясь на корточки и без церемоний придвигаясь к огню. - Если к реке прислушаться, она разговаривает. Чего только не говорит она, - то убаюкает тебя, то вдруг расскажет этакое, что волосы дыбом поднимутся. А то - смешное что-нибудь и тому подобное. - Он вытащил из костра докрасна раскаленный сучок и, энергично посасывая, торопливо раскуривал большую воронкообразную самокрутку. - Она годами рассказывает свои истории. Никогда не иссякает. Не может она иссякнуть. Если истощаются ее запасы, она пополняет их из Дарлинга или из Баруона*; из самых глубин Юга и отдаленнейших окраин Запада добывает она свои истории и всегда найдет, что рассказать. Она королева рассказчиц, наша Кастлрей.
* Баруон - река в Новом Южном Уэльсе.
Сидя на бревне, Маколи измерял говоруна оценивающим взглядом. Откуда такие берутся? Слишком много времени проводят в одиночестве. Слишком долго бродят по необитаемым местам. Слишком много на их долю достается солнца и простора, слишком мало человеческих голосов. Они вмещают в себя все, как архив. Комплект привычек неизменен, как набор инструментов, и в равной степени необходим. Любимое присловье, привычный лексикон. Как к живому человеку привязываются они к походному котелку и миске. Лелеют и хранят разные безделушки и обижаются по пустякам. Это старые девы пустынных дорог.
- Зачем ты нацепил эту штуковину на голову?
Бродяга обернулся и стал разглядывать Пострела, сперва багровым глазом, затем - вторым, здоровы. Он плутовать хихикнул.
- Кого это я там вижу? Девочку? Да, маленькую девочку.
- Как она называется, эта штуковина?
- Называется она, дитя, мое, глазной щит. Для чего я ношу его, спрашиваешь ты. По многим причинам. Чтобы в полную меру пользоваться щедростью солнца. Чтобы не потела голова и у меня не вылезли остатки волос. Чтобы удобнее было почесать голову. Гляди. - Он почесался. - Шляпу, например, пришлось бы для этого снять, я ношу его, чтобы затенять глаза, ибо глаза мои уже не те, что были.
Судя по виду этой штуки, подумал Маколи, ты нацепил ее, когда был не старше Пострела. Бродяга встал, потянулся и снова уселся.
- Ты меня, конечно, знаешь.
- Сроду не видал, - холодно ответил Маколи.
- Но мое имя тебе известно? - спросил бродяга, спросил так, словно имя его гремело по всей Австралии.
- Если слыхал, так известно.
- Десмонд, - сказал бродяга. Маколи качнул головой.
- Нет, такого я не слышал.
- Из этого я заключаю, - заговорил после паузы Десмонд, - что ты не особый любитель чтения или же память твоя оставляет желать много лучшего. - Он подался вперед. - А читать ты умеешь? - спросил он с надеждой.
- Да вроде бы, - сказал Маколи.
- Вот как, - огорчился Десмонд. Потом с достоинством прокашлался. - Мое имя часто можно встретить на страницах «Фермера и поселянина», «Сельской жизни», «Бюллетеня» и тому подобное. Я пишу стихи, понимаешь ли. Знаешь ты, что такое стихи? Поэзия. Вот что я пишу, приятель. И подписываюсь просто одним именем - Десмонд. Конечно, полное мое имя звучит иначе - Десмонд Алоизиус Томас О'Дауд и тому подобное, но они не могут его поместить, к тому же одно имя легче запомнить. Ну как, не припомнил ли ты хоть теперь?
Маколи пожал плечами,
- Может, это потому, что я стихов не читаю, - попытался он смягчить удар.
- О, ты не представляешь себе, приятель, чего ты лишился.
- Представляю, - сказал Маколи. - Потому я их и не читаю.
- Ну, этого я просто не могу понять. Возможно, ты изменишь свои взгляды, прочитав мой альбом с вырезками. Я вожу его с собой. Напомни завтра, чтобы я его показал тебе.
- Напомню, - отозвался Маколи предельно безразличным тоном.
- За это ведь и деньги платят. Я недурно зарабатываю. С грамотой я не особенно в ладах, но меня это не тревожит. Там у них есть грамотеи, они приводят все в порядок и тому подобное.
- Это хорошо, - сказал Маколи.
- Но я все-таки не понимаю, нет не понимаю. Не ценить поэзию способен лишь человек, который ни хрена ни в чем не смыслит.
- Не говори это слово, - пискнула Пострел.
- Слово? Какое слово и тому подобное?
- То, какое ты сказал. Оно гадкое. Так мне папа сказал.
- Спи давай, - прикрикнул смущенный Маколи.
Десмонд склонил голову набок, как попугай, и его глаз багрово засветился в отблеске костра. Он похлопывал себя по лбу, роясь в памяти, бормоча. Потом его вдруг осенило и, совершенно потрясенный, он резко выпрямился. Сдернув с головы свой козырек, он отвесил не глубокий, но почтительный поклон.
- Никогда больше не буду, - пообещал он. - По крайней мере, в присутствии дамы. Простите, юная мисс. Со мной крайне редко случаются подобные конфузы и тому подобное, уверяю вас.
Маколи зевнул. Теперь он наконец разобрался и решил, что все в порядке. С придурью, конечно, старикан, но безвредный. Впрочем, пора бы ему убираться, от его трепа голова кругом идет. Для одного вечера наболтал он достаточно. Маколи раздумывал, как бы спровадить Десмонда, в то же время не обидев его. Он перепробовал все известные ему уловки, зевал, потягивался, чего только ни вытворял, но Десмонд лишь еще сильнее распалялся. Всю жизнь накапливая знания и опыт, он воздвиг из своих сведений, соображений и мнений мощный столп, величиною с эвкалипт, и успел пока что отщепить от него лишь одну лучинку.
Маколи решил попробовать, не выручит ли его чаепитие. Он пошел к реке, взяв котелок. По возвращении он увидел, что Десмонд взгромоздился на его бревно и, наклонившись, разговаривает с сидящей перед ним Пострелом.
Десмонд прервал свою речь и поднял глаза на Маколи.
- Говорила она с тобой? Что-нибудь рассказала тебе?
Маколи потряс головой.
- Нет, - ответил он сухо. - Она дрыхнет крепким сном, как, кстати, и другим пора бы.
- Она не спит, - возразил Десмонд. - Она никогда не спит. Если к ней прислушаться, она разговаривает.
- С меня и одного трепача достаточно, - многозначительно сказал Маколи.
Десмонд не заметил пущенной в него стрелы. Он стал объяснять Маколи, как нужно, отрешившись от посторонних мыслей, прислушаться всей душой. Он принялся рассказывать ему истории, услышанные от реки. О лошади гуртовщика, которая со звоним ржанием мчалась лунными ночами по дну реки, и стремительный поток воды переливался музыкой в ее ноздрях и расчесывал ей хвост, делая его пышным, золотым кустом; а за лошадью следовал призрак гуртовщика. Он рассказал также о толстом китайце из Менинди, прозванном Чан-Качан, о китайце с жирной и веселой физиономией, которого после смерти положили в гроб, сколоченный из дощечек и планок с надписями:«Обращаться осторожно», «Верх», «Не кантовать», «Порошковое молоко». Казалось, нет конца историям, которые выпаливал одну за другой неутомимый рассказчик.
- На, хлебни-ка, Дес, - прервал Маколи это словоизвержение.
- Десмонд, - вежливо поправил тот. - Я против сокращений. Кое-кого они могут сбить с толку. Люди подумают, что это сокращение от «десятник» или «деспот», или даже «десант». Понял ты меня?
Он взял кружку и громко из нее отхлебнул. Потом опять понес какую-то околесицу насчет имен. Чтобы привлечь к себе его внимание, Пострел постучала по его ноге, как стучатся в дверь.
- А еще истории ты знаешь?
Только этого не хватало, ужаснулся Маколи Вслух он сказал:
- Тебе велено спать.
- Знаю я одну историю, как раз для тебя, - с огромным воодушевлением воскликнул Десмонд. - Вот скручу сейчас самокрутку да и расскажу.
Маколи приложил руку ко лбу и провел ладонью по лицу. В ожидании докучливого града слов зажмурился. Десмонд втянул в себя из кружки столько чаю, сколько влезло разом, проглотил и начал:
- Жил когда-то муравей, вялый и глуховатый, и, оттого что он был такой глуховатый и вялый, другие муравьи обижали его… Однажды муравей наткнулся на гнездо и сразу понял, что гнездо это не простое. Что-то там страшно шумело, рассказывал он, похоже, им не миновать беды. Нужно спасаться бегством. Он показал, как там шумело. Примерно так:«Хлюп-хлюп-хли-ип. Хлюп-хлюп-хли-ип». И тому подобное. Но все другие муравьи стали смеяться. А один сказал:«Ты, братец, видно, услыхал, как пьет воду кузнечик, а решил, что это глас судьбы». Все муравьи так развеселились, словно праздник какой начался, карнавал. А бедный вялый, глуховатый муравей совсем пал духом. Никто с ним не считается. Никому-то он не нужен. Обхватил он лапками голову и заплакал. Когда несколько дней спустя он услышал еще какой-то шум, он только засмеялся и решил больше не выставлять себя дураком. И тому подобное. Но тут все братцы-муравьи стали орать, чтобы он не путался под ногами. Они пихали его и толками. Он увидел, что все они собрались в путь и тащат с собой узлы с пожитками. Муравей наш не пошел вместе с другими. Он решил, что так будет лучше. Вскоре он остался один-одинешенек. Загремел гром, хлынул ливень и прибил нашего муравья к земле. Потоки воды обрушивались на него и справа и слева, и так его исколотили, что когда кончился дождь, наш муравей лежал бесчувственный и чуть ли не бездыханный. Но ему было все равно. Он так опротивел сам себе, что ему было на все наплевать. И тут он услышал гром.«Бум-бум-бум» и тому подобное. Это был бог. И бог говорил с ним, и вот что сказал ему бог:«Подними свою поникшую голову. Расправь плечи. Ты творенье мое, так же как и все. И у меня есть для тебя дело. Войди в дом тот и разбуди спящее там дитя».«Но отчего, - спросил муравей, - отчего ты возлагаешь это поручение именно на меня? Я ведь непременно сделаю все не так».«А кого же мне еще призвать? - отозвался бог раскатом грома. - кроме тебя, здесь не осталось муравьев, значит, помочь должен ты. Войди в дом тот, говорю я, и разбуди спящее там дитя». И глуховатый, вялый муравей поплелся к дому, понятия не имея, зачем он там нужен. Но вскоре он узнал - зачем. В стоящей на полу корзине спал ребеночек, а у корзины шевелилась большая и свирепая змея. Побледнел наш муравей. Как же ему разбудить ребеночка и тому подобное? Думал, думал и одно только придумал - укусить дитя. Тогда он влез в корзину и прополз по пухлой детской ножке под пеленки. Потом, собравшись с духом, укусил нежное, теплое тельце. А когда ребеночек с плачем проснулся, заворочался и стал брыкаться, муравей чуть не умер от страха. Он вполз наверх по пеленке и увидел поразительное и необычайное зрелище: в комнату вбежал человек с огромной палкой, стал бить змею и колотил ее, пока она не умерла. А потом вбежала женщина, схватила на руки ребенка и, вынимая его из корзины, увидела глуховатого, вялого муравья, трясущегося и ошалевшего от страха, и сказала:«Ой, смотри-ка, наверное, наш малыш заплакал, оттого что его разбудил этот муравьишка; спасибо ему, ведь если бы мы не проснулись, нашего малыша сейчас не было бы в живых. Какой славный муравьишка». И женщина сняла с пеленки муравья, и они посадили его в банку, и кормили сахаром и разными вкусными вещами и всячески ублажали его и тому подобное и в этой банке он счастливо прожил всю жизнь.