Он ошибся. Десмонд снова заявился к ним, полный энергии. Он пребывал в отличной форме, плотно пообедав остатками цыпленка, любезно предложенными ему поваром гостиницы «Барышник». Десмонд принес альбом с вырезками и с величайшей гордостью продемонстрировал его Маколи. Это была шестипенсовая тетрадка, истрепанная и замусоленная; вырезки он прикреплял к страницам полосками клейкой бумаги, налепленной по уголкам. Клейкую бумагу он всегда будут бесплатно в любом почтовом отделении. Стоит ему объяснить служащим, для чего она нужна, рассказывал Десмонд, как они весьма охотно оказывают ему эту услугу. Чувствуют себя польщенными.
Маколи пришлось выслушать некоторые вирши. Он похвалил их, так как они и впрямь показались ему неплохими. Пострел жаждала новых рассказов, а Десмонда тут упрашивать не приходилось. Маколи не стал им мешать, а сам слушал и раздумывал, сев чуть поодаль. Увлеченная рассказами, Пострел подвигалась к Десмонду все ближе, пока не очутилась у него на коленях.
Выждав время, Маколи подвесил кипятиться котелок. Когда чай был готов, Пострел уже зевала, но старалась побороть сонливость. Что до Десмонда, то у него только начало появляться второе дыхание.
- А ты знаешь, что такое кладбище? - спросила Пострел.
- Это всякий знает, - ответил Десмонд.
- Туда кладут людей, когда они делаются мертвыми.
- Верно. И тому подобное.
- Я видела один раз кладбище.
- А я - много раз, - козырнул Десмонд.
- Для чего люди делаются мертвыми?
- Они не делаются мертвыми. Они умирают, - поправил Десмонд. - Умирают, понимаешь? Вот как надо говорить. Ну, а зачем же они умирают? Видишь ли, это принято, как и все прочее. Как, например, принято есть или спать. Отжил человек свое и умирает. Когда он заболеет или просто износится и тому подобное, принято умирать. Ничего другого не остается.
- Все умирают… Прямо - все, все? - она тщетно силилась усвоить эту истину.
- Все на свете, - решительно подтвердил Десмонд.
- Ты умрешь?
- Умру.
- А Губи не умрет.
- И он умрет.
- А я?
Десмонд, казалось, растерялся. Тут уж и ему, пожалуй, приходилось отступать. Он поглядел на девочку и, помолчав, похлопал ее по плечу:
- Ты, я вижу, совсем умаялась, юная мисс, - сказал он. - Ложись-ка баиньки.
- Завтра опять будешь рассказывать?
- Да, - пообещал ей Десмонд.
Пострел, громко зевая, забралась под одеяло. Она поерзала там и затихла, а Десмонд, обхватив узловатыми пальцами кружку с горячим чаем, все глядел на девочку, явно позабыв о сидящем тут Маколи. Старик рассуждал сам с собой, так, словно в одиночестве сидел у своего костра.
- Да, - говорил он, - даже ты. Даже ты, такая милая, прелестная, смышленая, такая преданная и отважная. Умирают звезды и самые огромные из деревьев, плод, созревший в пору летнего тепла, и все живое, большое и малое. Рушатся горы, меняют течение реки. Прекрасные женщины, добрые и благородные мужчины, славные ребятишки, и самый лучший на свете пони, красивые домики и собака на конфетной коробке… все умирает, все.
Он говорил с таким чувством, так потрясенно, что Маколи смутился, словно не имел права находиться здесь. Он вытряхнул из котелка спитой чай, делая вид, что ничего не слышит. К его изумлению, старик встал и, как видно, не замечая его, заковылял к себе, что-то бормоча, как в забытьи.
На следующее утро, почувствовав привычное беспокойство и опять не находя себе места, Маколи порадовался, что уж назавтра ему будет чем заняться. Они с Пострелом отправились прогуляться по берегу и забрели довольно далеко. Вернувшись, пообедали. Десмонд сидел у реки с двумя удочками. Пострел сновала то и дело от него к Маколи и обратно.
Наконец она пристроилась рядом с Десмондом, а Маколи тем временем побрился.
Часам к четырем он собрался в город. Туда было всего минут десять ходу. Он хотел купить хлеба и мяса, масла и молока. Молоко не для себя, конечно. Кроме того, пора было договориться насчет жилья. Он решил перебраться следующим вечером после того как отработает хоть день. Сперва следовало удостовериться, что его взяли на работу и он там остается. Незачем слишком спешить.
Он кликнул Пострела. Она не тронулась с места. Тогда Маколи сам пошел за ней. Десмонд, погруженный, как видно, в какие-то воспоминания, беззвучно шевелил губами, не отводя глаз от воды. Одну из своих удочек он передал Пострелу.
- Пошли, - сказал Маколи.
- А куда?
- В город.
Чувствовалось, что ей очень этого не хочется; она снова пустилась в расспросы.
- А зачем?
- Не твое дело, - рассердился Маколи. - Идешь, так иди.
- А ты вернешься?
- Конечно. Поторапливайся.
- Не хочу я идти, - сказала она. - Я хочу остаться тут с Десмондом и ловить рыбу.
Маколи взглянул на нее с любопытством, не понимая, шутит она или нет. Он увидел, что не шутит, и его это слегка задело. Он не ждал, что девочка отпустит его одного.
- Ты без свэга пойдешь, да? - сказал она, насупившись. Это было и утверждение, и вопрос, и Маколи тут же понял, что Пострел не так уж легковерна. Она смекнула, что, во-первых, отец не стал бы звать ее с собой, если бы замышлял какое-то предательство. Тогда бы он, наоборот, постарался оставить ее здесь, на берегу. И потом: пока вещи при ней, он никуда не убежит.
Зато у самого Маколи душа не лежала оставлять ее здесь.
- Пошли-ка лучше, - сказал он.
- Нет, я хочу остаться.
- Ты можешь спокойно оставить ее на меня, - вмешался Десмонд, на миг вынырнув из глубин самосозерцания. - Ей тут будет хорошо. Ты ведь скоро вернешься и тому подобное, а?
- Пап, ну можно? - взмолилась Пострел.
Маколи минут пять раздумывал прежде чем согласиться.
В городе его начали одолевать сомнения. Правильно ли он поступил, разрешив девочке остаться; он вовсе не был в этом уверен. Он заглянул в два пансиона; в обоих не оказалось мест, но какой-то прохожий дал ему адрес вдовы, которая брала по временам постояльцев. Маколи зашел и к вдове, где узнал, что ей все время нездоровится; что у ее брата нелады с женой; сестра недавно вышла замуж, хотя ей шестьдесят; сын убит на войне; бобы в этом году, считай, пропали: сил не хватило уберечь их от заморозков. Прекрасно сознавая, что отдает себя во власть Десмонда в Юбке, Маколи упросил вдову сдать ему две смежные комнаты и договорился переехать назавтра вечером. Уходя, он невольно заметил, как заблестел и оживился взгляд вдовы: приход Маколи несомненно был событием в монотонном течении ее жизни.
Теперь ему оставалось только купить еду. Завернуть по дороге в две лавки, которые он уже приметил раньше, и можно возвращаться. Беда свалилась на него нежданно-негаданно. Он не напрашивался на нее. Он просто влип. Все началось с того, что проходя мимо пивной, он услышал крики, оглушительный шум голосов. Затем из двери вывалилась клубком какая-то компания и в пылу драки сбила Маколи с ног. Он еле выбрался из этой свалки - его пинали и лягали. Драчунов было трое; хрипя и рыча, они свирепо обменивались ударами - двое против одного.
Маколи, выступая в роли миротворца, сгреб за шиворот самого крупного из них, повернул его лицом к себе и крепко надавил на бицепсы. Пьяный, злобно ругаясь, вырывался и норовил лягнуть Маколи в голень.
А мгновение спустя кто-то обхватил Маколи сзади и рывком заломил ему правую руку вверх. Он мгновенно обернулся: три… четыре полисмена, хмурые, не склонные шутить, причем двое вооружены дубинками. Изумленный Маколи стал было протестовать, но в ответ ему только еще сильнее заломили вверх руку.
В участке Маколи стал орать на сержанта.
- Что за чертовня? Что вы мне шьете? В драке я не участвовал. Наоборот, я разнимал их. Вот хоть его спросите. - Он повернулся к верзиле, которого вытащил из свалки. - Скажи ему.