Несколько часов она поила Арзу, гладила его живот, разговаривала с ним, он срыгивал и изливал потоки воды под себя, ни на минуты не смыкая глаз. Девочка подстилала под него чистые тряпки, велела жарко топить и укрывала коня, которого бил озноб. Только ближе к полудню на другой день жар спал, Арзу успокоился и Шариджамал-хатун вычистила его, велела перенести в чистое стойло, переложив на другой бок. Он заснул. До вечера девочка просидела с лошадью и только к ночи велела дать ему толченого распаренного овса. Утром Арзу встал. Твоя дочь спасла для меня целое состояние. И в благодарность за это я решил преподнести ей золотой гарнитур из гранатов в обрамлении бриллиантов. Девочка отказалась его взять, поэтому я отправляю его украдкой с этим письмом, чтобы ты, мой друг, передал его ей».
– Дальше идет много событий, но я не буду тебе их читать, Ширин. Они не имеют отношения к нам и являются воспоминаниями старого друга моего прадеда. Это один из немногих источников, которые мне известны про нашу родственницу. Но там больше ничего нет о ее даре, известно лишь, что, выйдя замуж, она уехала очень далеко, но здесь бывал ее внук.
На следующий день приехал Али-бей внучатый племянник Шамсур-бея. Али-бей служил в Малом Диване, занимаясь делами градоустройства, и слыл человеком весьма грамотным в строительстве дорог и зданий, а также большим любителем и собирателем редких картин.
Али-бей учился в Париже, Вене и Стамбуле. У него был большой красивый дом на берегу моря. Из его окон можно было наблюдать за синей гладью раздолья вол, сливающейся на горизонте с вечными синими небесами, чайками, выхватывающими из воды зазевавшуюся рыбу и редкими суденышками, направляющимися в разные стороны огромного морского простора. Его сыновья Озиз, Джамал, Шарафутдин служили в военном ведомстве Крымского ханства и занимали высокие посты. И не смотря на свою молодость снискали уважение и милость начальства и высокие почести.
Он привез с собой дочь Самиру, девочку необыкновенной красоты и доброго нрава. Она смотрела на мир большими синими глазами, которые в зависимости от ее настроения и только ей ведомых мыслей меняли свой цвет, становясь то едва голубыми, то синими пресиними, словно с рождения впитали в себя переменчивость морской стихии. Самира с удовольствием ходила смотреть лошадей и жеребят, показывала Нурсагадат свои украшения, которые она сделала с мамой или сама и давала их зарисовывать Нурсабах для Нурсагадат.
Мать Самиры, итальянка по происхождению, была очень красивой женщиной и знала много женских секретов, которые всегда с большим удовольствием слушали женщины. Но куда более увлеченно маленькие девочки слушали ее рассказы об украшениях и нарядах. Элия привезла с собой журналы мод и чудные ткани. Нурсагадат была в восторге, заполучив в свое распоряжение красочные журналы и все подарки, привезенные для ее сестер в виде отрезов чудесных полотен, кружев, бусин из разных камней. И Ширин и Нурсабах с радостью предложили все это великолепие сестре, зная, что ту, в большей мере, чем их самих порадует и вдохновит эта красота. Девочка упоенно заворачивалась в ткани. В свои одиннадцать лет, она прекрасно шила и придумывала к французским фасонам мелочи, удивительно украшающие любую фигуру и оттеняющие достоинства женских форм. Госпожа Элия же с радостью делилась с Нурсагадат своими наметками и идеями.
Гости пробыли в имении десять дней и отбыли в Бахчисарай. Нурсагадат осталась с тоской глядеть на дорогу.
– Вот бы мне поехать с ними! В этот глуши мне так тоскливо.
– Опять ты думаешь глупости, Нурсагадат, – обратилась к ней няня.
Нурсагадат полыхнула обиженным взглядом. Но промолчала.
– Все девчонки мечтают быть красивыми. Мечтают демонстрировать свои наряды и украшения. Они хотят, чтобы их отвезли к морю, жить в богатом дворце, где все выстелено шелковыми коврами. Здесь же некому показывать ту красоту, что я делаю. Тут никто не может научить меня ничему новому. Глушь, одним словом. А лучше всего в Стамбуле. Я обязательно поеду туда. Я попаду во дворец. И никто из вас меня тут не удержит. Среди лошадей и конюхов.