Но маленькая Ширин не знала, что душа дома ушла вместе с мамой.
Ширин вскочила и побежала вверх по лестнице. Она металась по комнатам в поисках души дома, но так и не нашла ее. И теперь, только теперь она ощутила, как холодно в нем без тех, кто ушел отсюда навсегда. Холодно, несмотря на жарко натопленные печи и горящие камины.
Только сейчас вся глубина горечи и потери заполнила душу маленькой девочки из древнего крымского рода. Из рода Барынбеков. Клана кочевников, которым вечные синие небеса были молитвой, ускользающий под ногами их резвых лошадей путь – лучшей песней, горький полынный дух, смешанный с молоком матери, а позднее с молоком молодой кобылицы – ощущением родины.
Ширин спустилась в гостиную и села на диван рядом с креслом, где в полудреме сидел дед. Она хотела найти у него защиту, но в этот момент с горечью осознала, что он куда больше нуждается в утешении, чем она. До произошедшего с ними горя, он был высоким моложавым красавцем, а теперь сник. Слезы, переполнявшие ее глаза, наконец, пролились мощным потоком. Теперь перед ней был старик. Глубокие морщины залегли в уголках его рта, подбородок стал резко очерченным скорбными складками, лоб расчертили следы необратимости постигшего его горя. Ширин в какой-то момент протянула руки, чтобы его обнять, но отдернула, боясь, что своим порывом причинит ему еще большую боль. Не найдя другого способа, чтобы помочь, она достала священную книгу и стала тихим голосом, нараспев, читать молитвы. Некоторое время он не реагировал, продолжая сохранять безучастность к происходящему. Но потом стал прислушиваться к близким сердцу словам, произносимым внучкой, и присоединил свой голос к ее, читая молитвы по памяти. В какой-то момент их взгляды встретились. Они словно обменивались своим горем и осознавали, как нужны друг другу, и тем, кто рядом с ними. Старик распахнул объятия, и дочь его сына бросилась в них, ища и даря избавление от тяжелых мыслей.
Айшат суетилась по хозяйству, слуги разместили детей в их комнатах и занимались своими делами. Сестра-близнец Ширин Нурсабах и старшая сестра погодка Нурсагадат сидели на кухне и чистили овощи, трехлетний брат Бекир гулял с няней в саду, а Ширин, понимая, что дед сейчас ей ничего не скажет, словно кожей ощутила его горе. Его горе стало последней каплей, надломившей в ней веру в то, что неотвратимость утраты неизбежна. Она еще побыла с ним, а потом глава семьи, сославшись на неотложные дела, скрылся в своем кабинете. Ширин тихо поднялась в свою комнату и сидела там, глядя в наступающую темноту.
– Как теперь жить без мамы в этом огромном доме, как теперь жить без мягкого ласкового голоса отца, – шептала она. – Я больше не услышу его рассказов о лошадях, о великом воине Искандере, о далекой Англии, где всегда льет дождь, но много зеленой сочной травы для коней. О красивом городе Вене, и о том, как там заботятся о лошадях.
Отец часто рассказывал ей о жгучих песках Аравии и Египта, о прекрасных скакунах. Маленькая Ширин слушала его, раскрыв рот, забыв обо всем на свете, кроме любви к этим прекрасным благородным животным.
– Лошади. Папа. – Она вздохнула. – У меня есть лошади. Хвала Аллаху! У меня никто не сможет отнять моих лошадей. Никогда!
Когда темнота спустилась на землю и целиком заполнила комнату Ширин, в дверь протиснулась Нурсабах. Она принесла свечу в стеклянной лампе и тихо села рядом с сестрой.
– Мы теперь совсем одни, – тихо сказала Ширин. Нурсабах утвердительно кивнула, а потом покачала головой.
– Нет, сестра. Не одни. У нас есть наш бабай и тетя Айшат, и няня, Бекир, Нурсагадат.
Девочка прижала к себе Ширин.
– Ты чувствуешь, какой пустой дом?
– Да, – тихо сказала Нурсабах.
– В нем теперь нет души, – печально произнесла Ширин.
– Да, – еще тише, совсем шепотом подтвердила сестра.
Дверь открылась, и вошла Айшат. Траурные одежды женщины, подчеркивали бледность ее лица, делая еще больше и без того огромные желтовато-карие глаза женщины. В руках у нее был поднос с едой и дымящимся чаем. Она оглядела девочек, прижавшихся друг к другу, и села на пол у них в ногах, обняв обеих.