– Звала, голубчик. – Отвлекла его императрица от тяжелых мыслей и воспоминаний. – Дело у меня к тебе особливой важности, Алексеюшко.
– Стало быть, дело. Он потер меж собою ладони, помня, что коли она говорит о деле с ним, то это что-то весьма стоящее и действительно грандиозное.
– Так, Алесеюшко, так. Императрица мягко и тепло улыбнулась собеседнику.
– Вы же знаете, ваше величество, что вся моя жизнь принадлежит вам. Я покорный ваш слуга, пока жив. И смерть моя тоже принадлежит вам.
– Знаю, голубчик, знаю. – Она поправила на запястье перевернувшийся браслет. – Но вот смерть мне твоя пользы не принесет, равно, как и державе от твоей смерти не будет проку. А надобно мне и государству, помимо того, чем занят ты во время службы своей основной, чтобы ты потрудился на благо Отечества.
– Вы велите, лишь, а я не подведу.
Вошел лакей с большим подносом, на котором красовался объемный искусно разрисованный чайник китайского фарфора, заварочник, тарелки с пирожками и пирожными. Следом за ним вошел другой лакей, держа в руках поднос со множеством розеток для варенья.
– Садись, голубчик, садись, Лешенька. – Она подвела его к массивному столу с малахитовой столешницей. Движением руки, императрица отпустила лакеев. Те, поклонившись удалились, пятясь задом. Екатерина Алексеевна грациозно села на один из стульев. Орлов устроился рядом.
– Вот, голубчик, испей. Попробуй пирожки. Вон те, с яблоками, эти с вишней, – она повела рукой. – Прямоугольные с мясом.
Императрица собственноручно разлила в две тонкие чашки дымящийся кипяток, остановив рукой метнувшегося прислуживать лакея, что стоял в дальнем углу монаршего кабинета, и приправила кипяток заваркой из заварочника. – Ступай. – Она повернула голову к лакею, и тот немедленно выполнил распоряжение повелительницы, скрывшись за потайной дверью за его спиной.
– Вон твое любимое варенье, Алексей Григорьевич. Из орехов. И это, с крыжовником.
– Помните, стало быть. Его радовало сохранившееся между ними радушие. – Вы балуете меня, Ваше Величество.
– Отнюдь, голубчик, отнюдь. Угощайся, угощайся. Ты поди-ка с дороги. Холодно. Вон нынче как небо-то заволокло. Она повернула голову и взглянула на мрачные тучи, что из раннего дня создавали ощущение вечерних сумерек.
Орлов с удовольствием вкушал нежные пироги.
– А эти с зайчатиной и перепелиными яйцами, – продолжала угощать его любезная хозяйка. – По душе ли тебе мой чай?
– Ох, по душе Ваше Величество! И впрямь, как-то промозгло нынче. Хотя до зимы еще далеко.
Она с удовольствием пригубила горячий напиток, подержала его во рту, смакуя, и протянула руку за крошечной слойкой. Наступила покойная тишина, слегка нарушаемая тиканьем огромных часов. Орлов действительно вдруг почувствовал, что голоден. Он с наслаждением вкушал творения императорской поварихи.
– Я часто вспоминаю, Алешенька, наш с тобою побег из Петергофа в Петербург, – прервала молчание Екатерина Алексеевна, ставя свою опустевшую чашку на зеленый малахит стола. – Когда упавшие кони грозили нам гибелью, и тебе и всем братьям твоим, не найди мы лошадей, то не избежать вам Орловым эшафота, а мне ссылки в дальний монастырь или еще чего, пострашнее.
– И я помню это, Катенька. – С теплотой и нежностью в голосе, как в былые времена обратился к императрице Алексей Григорьевич. – Как же такое можно запамятовать. – Он отставил в сторону свою чашку. – Да и разве кто думал в тот час о последствиях? Нужно было спешить, не медля ни секунды.
– А коли нынче, то медлил бы? Раздумывал? – она испытующе глядела на брата своего бывшего любовника.
– Катя! Да ты, что родная! Ни секунды бы не медлил я! Уж коли и сложил бы голову, то за дело верное. И, слава Богу, что вот так все обернулось. Иначе же и страшно представить, что супруг бы твой, царство ему Небесное, натворил. И чем бы это для Отчизны обернулось бы?.
– И что? Ты и за брата своего обиды за душой не держишь?
– Куда ты клонишь, Катя? – Алексей Григорьевич нахмурил лоб. – Я не брату своему служу, а России-матушке, а коли ты над нею во главе, так тебе, стало быть. А ваши отношения с Григорием – это ваши отношения. А коли имеешь ко мне какие претензии, как повелительница, так и скажи. Вряд ли бы ты чаи со мною распивала и вареньями бы потчевала, коли бы я, в чем-то пред тобой, да перед державой был виноват. Давно бы меня уже в застенках пытками бы угощали, а не пирогами с зайчатиной.