– Успокойся девочка, – Айшат похлопала по кровати. – Сядь и успокойся. Мы никогда не знаем, что может лежать на сердце других, даже если это наши сестры и братья. Каждый переживает свою боль по-разному. Либо горюет как ты, либо старается убежать от боли, как Нарсагадат, примеряя украшения. Она не меньше тебя любит ваших родителей и скорбит по ним. Просто она другая. И ее скорбь другая.
– Она всегда такая! – сказала Нурсабах. – Всегда думает о нарядах и мечтает, что попадет в султанский дворец в Стамбуле и станет возлюбленной повелителя правоверных.
– Я тоже мечтала стать возлюбленной султана, когда была маленькой глупой девочкой. Он часто проезжал с пышной процессией мимо дома, в котором я жила с дедушкой и бабушкой. Мой дед был важным пашой и занимался строительством мостов и переправ для армии. Султан даже несколько раз был в нашем доме, чтобы в тишине утопающего в зелени сада поговорить с дедушкой и другими сановниками.
И я мечтала, что однажды он увидит меня и полюбит на всю жизнь, мы будем жить долго и счастливо, я буду ходить с ним на войну, а он подарит мне драгоценности, красивые ткани и лошадей. Эти мечты часто посещают головки юных девочек и девиц. Мы в детстве грезим о султанах и эмирах, не потому что глупые, а от того, что каждой девочке хочется встретить самого лучшего, самого могущественного и всесильного жениха, который защитит ее от суровой жизненной реальности. Так устроены женщины. Но султан, хвала Аллаху, никогда не видел меня, а я выросла и встретила вашего отца. Я полюбила его всем сердцем, а он меня. Мои родственники не хотели отдавать меня замуж в чужие края, но, спустя время, согласились с моим выбором и с тем, что более благородного и хорошего мужа мне не найти. Когда Нурсагадат вырастет, она встретит своего мужчину и мысли о султане и прочих великих мужчинах мира сего быстро выветрятся из ее головы.
– Ты очень устала, тата, – проницательная не по годам Нурсабах взяла лицо женщины в свои маленькие ладошки и, благословляя, поцеловала ее в лоб. – Иди, тата, отдохни. Тебе нужно поспать. На тебе столько забот. О, только бы Аллах хранил тебя! – Нурсабах снова поцеловала ее. Но теперь сначала в одну щеку, а потом в другую. Так всегда целовал всех их отец Шейхетдин. – Я стану душой дома. Я стану твоей помощницей. Я буду, как и раньше твоим маленьким цветочком эдельвейса, как ты всегда меня звала, только будь здорова и счастлива, потому что и маме и мне легко быть душой дома, где живешь ты, тата. Без тепла и любви души не живут. Две девочки и женщина, сидели на постели, обнявшись, словно сговариваясь противостоять против всего мира с его горестями и печалями, с его утратами и горем, ради того, чтобы и этот дом и его обитатели обрели новую грань покоя и тишины, радости и счастья.
Айшат поднялась на ноги.
– Спокойной ночи, мои храбрые девочки. Я не только вас очень люблю, но горжусь вами.
– Я останусь сегодня в спальне Ширин, – сказала Нурсабах, забираясь под одеяло.
– Хорошо.
Женщина тихо вышла из комнаты, поправив по привычке загнувшуюся штору на окне и притворив за собой дверь.
Ширин съела все до последней крошки из того, что принесла ей Айшат, запила ужин ароматным чаем. Потом сходила в еще теплый хамам и омылась. Все это время Нурсабах ее терпеливо ждала. Когда Ширин вернулась, девочки молча легли в постель, обнялись и провались в сон, каждая, думая о своем.
Они не заметили, как среди ночи к ним в постель пробрался Бекир – заплаканный и одинокий. Лег между сестрами и уснул.
Каждый переживает боль как может. И ищет утешение, там, где может его найти.
Этой ночью Ширин снова снился сон, который она уже несколько раз видела.
Она вышла из незнакомого ей дома, сложенного из толстых бревен. На ней была странная одежда, которую девочка нигде не видела, а перед крыльцом стоял невиданный крупный с длинными мускулистыми ногами и крепкими бабками светло-серый в яблоках конь с белой гривой и хвостом. Легкий ветерок слегка поигрывал длинными прядями. Он прял ушами и тихо пофыркивал.
Ширин поразилась его статью и грацией. Вздохнула с восхищением и выдохнула с восторгом.
Он, продолжая пофыркивать, опускал небольшую сухую голову с широким лбом и немного горбоносым профилем, постукивал копытом о землю и, потягивая свою высокопоставленную шею с лебединым изгибом, срывал тонкими губами пучки зеленой сочной травы и медленно с наслаждением жевал.