– Нет, Стеша, не за этим. Я просто очень люблю лошадей, во мне живет постоянное желание передавать красоту, грацию, силу этих благородных животных. А еще я рисую моих родных. Рисование напоминает мне о моей семье, о тех, кого больше нет. – Хозяйка кабинета вздохнула. – И кого я по-прежнему очень люблю.
– Барыня, я .... – Стешка снова замялась, не в силах выговорить то, что хотела.
– Говори, Стеша.
Девушка покраснела и опустила голову, теребя свой накрахмаленный передник.
– У меня есть рисунки. Я тоже люблю рисовать и когда к молодой барыне приезжал учитель из италиев я слушала, что он ей говорил, запоминала, смотрела, как молодая барыня вырисовывает всякие штуки. А потом, когда мне удавалось, и я рисовала. У меня даже бумага есть. И грифельки. Мне господин подарил целковый, и я попросила Ваньку, брата, чтоб он привез мне бумаги и грифельки. Он говорил, что я дура глупая, что девки деньги на ленты тратят, да на бусы всякие, а я на бумагу.
– Ты хочешь показать мне свои рисунки, Стеша? – Ширин внимательно смотрела на девушку. Стеша неловко закивала.
– Да, барыня. Не откажите! Я не решилась показать их учителю барыни, все боялась, что те ругаться будут. Да и Глашка, подружка моя, говорит, что, мол, куда я в ишкуштва лезу? Мол, дело мое хозяйство барское ладить. Вы не подумайте, барыня, я девка расторопная, я все успеваю, что наказывают. Но страсть как рисовать мне нравится. Вот и отец Лука видел мои рисунки. Поглядел и сказал: «Молодец ты, Стешка. Хоть и не холопское то дело малеванием заниматься, но больно ладно у тебя выходит. Ты рисуй, видно от боженьки тебе такой дар достался. Все хорошее, оно от отца нашего Небесного. И даже подарил мне тетрадь толстую с большими листами. Рисуй, Стеша, говорит мол. Рисуй».
– Я посмотрю, Стеша твои рисунки. Закончу с делами и посмотрю. Ты приноси их сюда, как от работы освободишься.
– Благодарствую, барыня, великодушно, благодарствую.
Обрадованная Стеша поклонилась и убежала в имение.
Ширин закончила записи, положила в шкаф бумаги, заперла его ключом и пошла переодеваться к обеду у графа.
Горничная зашнуровала тесемки на корсете, собрала волосы в замысловатую прическу. Ширин поглядела на свое отражение в зеркале и осталась довольна.
Ей нравились европейские платья, и она с удовольствием надевала их на приемы у графа, и на трапезу, когда тот приглашал ее в свой дом. Открыв шкатулку, она достала оттуда золотые серьги с голубыми топазами, ожерелье, подходящее к ним, и браслет. Эти серьги любила мама. Они очень шли к ее голубым глазам. Когда мама их надевала, ее глаза становились синими, и веселые искорки прыгали в них.
Приготовления были закончены, Ширин спустилась вниз, зашла в столовую, поцеловала обедающих детей и вышла из дома. У крыльца ее уже ждала коляска, заботливо присланная графом. Лакей в графской ливрее подал ей руку, и она, удобно устроившись на подушках сидения, отправилась в дом графской четы.
Ширин никогда не переставала восхищаться этим человеком. Он – огромный и порой не сдержанный мужчина, вольный на язык и не скупящийся на затрещины, с глубоким трепетом и заботой всегда относился к тем, кого считал своими. Никогда не забывал о днях рождения ее сыновей и девочек, всегда присылал подарки на праздники, старался всячески позаботиться и оказать милость всем ее людям, прижившимся в имении легко, несмотря на переживания и ожидаемые трудности, связанные с национальными и религиозными различиями вновь прибывших и старожилов. Но и хозяин, и его люди с теплом и добрым радушием приняли переселенцев. Они сами приходили, предлагая помощь, рассказывали женщинам о ягодах и грибах, которые можно есть, а от которых лучше воздержаться. Брали с собой и в лес, и на рыбалку ребятишек, рассказывали и с радостью принимали опыт приехавших крымчаков.
Однажды даже случилось так, что к Ширин на третьем году их жизни в имении пришел священник из большой деревенской церкви, отец Лука. Мужчина поинтересовался, не желают ли переселенцы принять православие, а получив вежливый ответ хозяйки, что те предпочитают сохранить веру предков, предложил похлопотать перед графом о том, чтобы тем было выделено место под строительство в имении небольшой мечети, где бы ее соотечественники, которых на тот момент в имении проживало больше трехсот человек, могли бы справлять свои обряды. Удивлению Ширин не было предела.