Тревожные мысли о сестре прервал стук в заднюю дверь. На пороге стоял цыганенок Фазиль, которого лошадники однажды нашли в поле почти младенцем. Мать мальчика умерла, направляясь с младенцем неизвестно куда, а он лежал под брюхом лошади, своим теплом спасавшей ребенку жизнь. Была глубокая осень, мужчины возвращались с кормами для лошадей из Бесед. Одна из лошадей, не слушая хозяина, заметнулась в стороны и стала тыкаться мордой в тело словно умершей кобылы. Но та подняла голову и тихо заржала, поднимаясь на ноги, а у ее ног оказался сверток. Когда озлившийся всадник спешился и откинул край цветастого одеяла, увидел там ребенка. Губы его посинели от холода, смуглая ладошка выбралась за край и лежала поверх одеяла. Кроха, не издавая никаких звуков, жалостливо смотрел на своего спасителя.
Василий, конюх из Острова, взял мальца на руки.
– Намаялся, болезный. Уж видать и орать не может.
– Васька, что там у тебя? – к нему подъехал товарищ, здоровенный конюх Фрол, который слыл человеком мягким и незлобивым, чересчур охочим до баб, но хорошим лошадником.
– Ребенок? – Он взглянул внутрь одеяла – Откуда тут ребенок?
– Цыгане, видать выбросили. Вон, гляди, женщина. Померла сердечная.
– Гляди, – Василий показал на запекшуюся рану на груди цыганки.
– Кто ж ее так-то? – спросил Фрол.
– Да я почем знаю? – ответил товарищ. – Что нам делать-то с ним? Куда девать найденыша?
– Домой возьмем. Не оставлять же его тут? Живая душа все же, хоть и цыганенок.
– Может твоя Наська его примет? – спросил озадаченно Фрол.
– Да куда там, она примет. У нас своих-то шестеро, да еще два осиротевших племяша моих нынче с нами поселились.
– Тогда снесем его к отцу Луке. Он человек божий. Пусть и решает, что делать с найденышем.
– Коли выживет. Гляди, совсем замерз. Голодный, поди, – Василий распахнул тулуп и спрятал ребенка. –
– Это, наверное, девочка, – предположил Фрол, – вон, гляди, у нее серьга какая болтается.
– Наверное девочка – согласился Василий, вливая в рот захлебывающемуся ребенку брагу. – На-ка, дочка, хлебни для сугреву. А то околеешь ненароком.
Ребенка снесли в дом отца Луки. Там выяснилось, что это мальчик.
В доме батюшки не было женщин, и он старался пристроить мальца, которому на вид было около трех лет в разные семьи. Никто не соглашался его брать.
– Что ты, батюшка, – говорили ему женщины, – у нас и своих-то кормить нечем.
Сокрушался отец Лука, что люди, живущие при барине Алексее Григорьевиче как у Христа за пазухой, не желают взять к себе сироту.
Но однажды, Ширин шла с отцом Лукой по дороге из имения. Они часто разговаривали на разные темы. В основном о религии и лошадях.
Несмотря, на то, что Ширин и все пришлые с нею люди исповедовали ислам, отец Лука был человеком любознательным и уважительным к чужой вере и с удовольствием общался с молодой женщиной и ее соотечественниками. Ему нравились ее взгляды на жизнь, и то, с какой легкостью она вписалась в их общество. Как не поскупилась на строительство мечети, о которой тот сам и уговаривался с Алексеем Григорьевичем. Она свободно могла размышлять обо всем на свете, что весьма нравилось священнику.
Ширин, узнав о цыганенке, сообщила, что в ее доме живет женщина Мириам. Вместе с мужем она приехала сюда, но во время пожара тот обгорел и умер, а она была на сносях. Ребенок родился слабым и не прожил недели. Мириам как тень живет уже два года, механически выполняя работу, но сердце ее осталось в прошлом. И ее тоскливые глаза больше не сверкают искорками лукавства, как это было, когда был жив ее Азим.
Вечером Ширин пришла вместе с отцом Лукой и маленьким Фазилем к Мириам. Едва увидев мальчика, который тут же направился к ней, по дороге зацепившись за дорожку и упал, женщина схватила его и прижала к себе. Больше она с ним не расставалась.
Дали имя ему Фазиль. Люди стали было роптать, что мол мальчика окрестить надобно, а то погибнет душа его среди нехристей, но отец Лука быстро отбрил ропщущих, мол, нужно было брать мальца и крестить его, сколь угодно. А теперь, нечего языками чесать.