Всё случилось, как Ланни опасался, библиофил и эстет не был пригоден для такой работы, как эта. Он был воспитанной и доброй жертвой в руках самых жёстких бандитов. Они ополчились на него, они запугивали его и ярились на него, пока не сломили ему силу духа. Ланни пытался увидеть его, но тот был слишком занят. И, возможно, не хотел встречаться с кем-либо из своих старых левых друзей. Его собственная газета отвергала его политику, а те, кто боролся за его избрание, были полны горечи и отчаяния.
Ланни, зная изнанку всех дел, мог понять его ужасное затруднительное положение. Там он, еврей, столкнулся с реакционными членами своего кабинета, некоторые из которых были наняты противником и угрожали уйти в отставку. Его внутренняя политика, на которой были сосредоточены все его надежды, приближалась к гибели. Британские тори сказали ему, чтобы он не ждал от них поддержки. Все французские правые визжали на него, угрожая что, если он ввяжется в эту войну, то они превратят её в гражданскую.
Он даже не мог положиться на генералов своей собственной армии. Многие из них были готовы сделать то, что сделал Франко. И фашистские армии могли пойти маршем на Париж, как на Мадрид. У него был союзник в Советском Союзе, но это было за полторы тысячи километров, с Гитлером и Муссолини, угрожавшими закрыть этот пробел. Бедняк был настолько раздавлен, что даже не смел обсуждать военное соглашение, реализующее альянс с Россией.
Ланни отправился навестить своего красного дядю, чтобы выяснить, что русские собирались делать в этом кризисе. Он должен был выслушать лекцию и моральную проповедь. Почти казалось, что праведный гнев Джесса Блэклесса был частично удовлетворен, потому что его ленинское положение было полностью доказанным. — «Вы выбрали своего идеального социалистического политика и избрали его. А он, не пробыв на посту и три месяца, покидает свою партию и отдаёт себя в руки класса капиталистов!»
Ланни, сопротивляясь экстремизму, конечно же, пришлось взять другую сторону. — «Вы только что слышали, как Блюм объявил палате полное выполнение своей внутренней программы и всех своих обещаний, данных избирателям».
«О да!» — издевался коммунистический депутат. — «Он подмёл полы, протёр мебель, застелил кровати во всех комнатах на верхнем этаже, пока внизу поджигатели разжигали огонь, поливая его бензином!»
— Я признаю, что это было очень близоруким, дядя Джесс.
— Это целенаправленная завеса глаз его среднего класса, поскольку он не может противостоять тому, чего не видит. Он должен сделать выбор между коммунизмом и фашизмом, а он не смог, и позволил врагу выбрать за него, и для Франции!
Джесс Блэклесс собирался на один из своих митингов, где он скажет пламенную речь, и его аудитория будет петь Интернационал и кричать: «Les Soviets partout!» Он пригласил своего племянника, но Ланни сказал, что у него есть другие обязательства. Это было правдой, и, во всяком случае, ему не нравилось, что происходит, и не мог заставить себя слушать, как хладнокровно режут рабочих и интеллигенцию в Испании.
Ланни обязан выполнить свой долг перед де Брюинами. Он мог бы задеть их чувства, если, прибыв в город, не повидал бы их. Шарло только что женился, и Ланни должен был увидеть новобрачную. Он поехал в замок на ужин и провел там ночь. Два молодых человека поселили свои семьи в старом доме. Они не привыкли к самостоятельному проживанию, как американские семьи, и все, что может привести к возникновению трений, относили к неизбежностям жизни. Дени, отец, никогда не вступил в повторный брак. Он вёл свою специфическую любовную жизнь в Париже, а остальные члены семьи либо не знали об этом, либо притворялись, что не знают.
Три француза говорили о политике, а один американец слушал. Прошли года с тех пор, как Ланни делал попытки преподать двум сыновьям то, что он считал либеральными идеями. Он пришел к выводу, что это безнадежно, и что если ему удалось бы, то это привело бы к семейному расколу. Американец нашел убежище в своей башне из слоновой кости. Он был ценителем искусства, и, кстати, таким, кто вёл с помощью искусства великолепную жизнь. У него были приключения, которые делали его хорошим рассказчиком всякий раз, когда он приходил. Теперь он был в Испании и видел начало крестового похода Франко. Он рассказал, что видел, ограничившись фактами и не делая никаких выводов. Он видел пожар большой церкви де-Санта-Ана. «Oh, les sales cochons — они сожгли все церкви в Барселоне, за исключением собора!» Это было правдой, в отличие от большинства слухов, которым поверила семья. Ланни ничего не рассказал об оружии, хранившемся в склепах, или о толстых каменных стенах, использовавшихся в качестве укреплений.