«Полагаю, что так», — безропотно ответил Ланни. — «Я пришел к выводу, что проблема слишком сложна для меня. Я принял твои советы и стал любителем искусства. Мне посчастливилось уехать оттуда с ценной картиной и дважды повезло её хорошо отреставрировать».
Так он ушёл от обсуждения Испании. Курту было жаль своего друга детства, считая его слабаком, каким, возможно, он был. Старший всегда относился к нему снисходительно, но до сих пор сохранил свои чувства привязанности, понимая, что Ланни был тем, кем обстоятельства сделали его. Американцы были беспечными и потакающими своим желаниям людьми, особенно те, кто был рожден в богатстве и праздности. Немцы были другими. Богатых или бедных, их учили работать. И теперь, имея блистательного лидера, они работали с постоянно возобновляемым вдохновением. Так думал бывший артиллерийский офицер, превратившийся в композитора. И когда он играл свою громовую музыку, он вел расу господ в их судьбоносном марше к новому мировому порядку. Ланни это понимал, и был готов принять это.
Некоторое время спустя Курт спросил: «Я слышал, что вы с Ирмой разводитесь?»
«Всё шло не так, Курт», — ответил другой. — «Мы не смогли договориться в течение многих лет. Ирма очень не любит Европу. Но у меня здесь свой дом и почти все мои друзья. Я терпеть не могу ее модную компанию с пустыми мозгами. Дядя Ирмы был в Лондоне, чтобы устроить все дела со мной. И, поверишь или нет, он собирает старые пятицентовые бульварные рассказы о сыщиках, ковбоях и индейцах, которые читал, когда был мальчиком. Ты не можешь себе представить, какой это мусор, такого ничего подобного не может быть в Германии».
Но в Германии что-то подобное существовало, и Ланни был на грани сказать: «Такие вещи пишет Карл Май». Но в его голове сверкнуло предупреждение. Карл Май был любимым автором Адольфа Гитлера, и из его огромной, многотиражной и сенсационной беллетристики фюрер получил большую часть своих впечатлений о жизни в Америке. Это, на самом деле, был бы «просчёт», и самодеятельный секретный агент подумал про себя: «Я должен научиться не говорить так много».
Ланни всегда интересовался музыкальными произведениями Курта, и теперь, когда он спросил о них, Курт предложил сыграть для него. Они пошли в квартиру композитора, и Ланни слушал и покорно восхищался, как он всегда это делал. Случайно осматривая место, он заметил бритоголового прусского лакея, похожего на эсэсовского сержанта, который наблюдал за американским гостем со скрытым вниманием.
Они говорили о фюрере, о самой интересной и важной теме в мире. Курт был у него недавно и был удостоен его доверия. Ланни слышал, что фюрер перенёс хирургическую операцию лица и уменьшил свой нос картошкой, с тем чтобы сделать его более достойным того бессмертия, которое он планировал. Но Курт не упомянул об этом, а Ланни не спросил. Ничего не было сказано и о недавнем указе, увеличившим срок военной подготовки с одного года до двух, одним ударом удвоившим размер будущей немецкой армии. И ничего о скорости, с которой линия Зигфрида близилась к завершению, с которым Германия становилась неприступной на западе.
Нет, Курт говорил о великолепных новых зданиях, которые Ади возводит как в Берлине, так и в Мюнхене. Он сам разрабатывал каждую деталь. «Необыкновенный человек» — заявил композитор, а искусствовед вторил: «Такого, как он, не было никогда». В этой фразе, возможно, была двусмысленность, но Курт её не заметил.
«Весь мир изменился для меня», — заявил он. — «Ты знаешь, как я был сломлен в конце мирной конференции здесь, в Париже, но теперь у меня есть надежда и мужество, и то же самое относится к каждому мужчине и каждой женщине в Германии. Фюрер дал мне обещание осуществить те мечты, о которых ты и я говорили, когда мы были мальчишками. Ты помнишь?»
— Конечно, Курт. Мы сидели над храмом Нотр-Дам-де-Бон-Пор и были готовы переделать всё это жалкое положение вещей.
— Ну, это всё будет сделано сейчас, будет новый интернационализм, с миром и порядком, чтобы они продолжались тысячу лет. В Германии рождается новая религия, и ты должен быть одним из первых, кто бы понял её и помог её распространить. Ты ясно видел несправедливость Версальского Диктата. Так почему ты не видишь сейчас, что делает фюрер, не просто, чтобы исправить их, а чтобы собрать все народы вместе и предотвратить очередную расточительную войну?