— У тебя откуда эдакое-то украшение?
— А это я об дверь ударилась, — вспыхнула Аглая.
— Об дверь, значит… Ну, тебе виднее, — усмехнулся старик. — Так о чем это я? А, ну вот, значит. Анна Николаевна, супруга его, всю жизнь работала фельдшерицей. А он, как бы тебе сказать, буйный был мужик. Выпить любил, а с тем делом и руки распускал. Пагубная страсть, сама понимаешь. Взять хоть Хемингуэя…
— Я в курсе про Хемингуэя, — кивнула Аглая. Невежливо, конечно, перебивать, но так они до вечера могут просидеть, вспоминая знаменитых алкоголиков. — Так что же с ним случилось, с новиковским дедом? Ира сказала, у него удар был.
— Ага. Нашли его в парке, рядом с фонтаном.
— Да ладно? — ужаснулась Аглая и снова посмотрела в окно. Час от часу не легче. Уж лучше бы не спрашивала!
— Вот так-то, да. Крепкий мужик был. Мог бы еще жить и жить. Но в последние полгода он вообще с катушек съехал, хлебал как не в себя.
Аглая отставила кружку и оперлась подбородком в кулак.
— Я слушаю, слушаю, Иван Петрович! Хотя теперь мне все понятно, водка до добра не доводит.
Старик скептически причмокнул:
— Оно, может, и так! Но есть одна странность... Я ведь про усадьбу тебе не просто так намекал.
— Ой, вот только не надо опять об этом!
— Ты слушай дальше, не перебивай. Пошел я, значит, к нему как-то, хотел на рыбалку пригласить. А он меня и на порог не пустил. Было это, как сейчас помню, за неделю, может, дней за десять до того, как с ним беда приключилась. Я ж как подумал? Будем на речку вместе ходить, балакать об жизни. У него, вишь, библиотека какая? — кивнул он в сторону книжных полок. — С умным-то человеком и поговорить приятно.
Аглая кивнула. Она уже обратила внимание на библиотеку, которая без должного внимания и ухода покрылась пылью. Чтобы привести все в порядок, ей придется потратить еще уйму времени, чтобы протереть каждый том.
— Ты видела, внизу у реки место хорошее, а дорога-то, почитай, мимо усадьбы идет, — продолжал Иван Петрович. — У самой деревни река измельчала. А здесь все как я люблю. Ну, стало быть, сунулся я к нему, все чин чинарем: пол-литра прихватил и батон сырокопченки. А он дверь открыл, смотрит на меня и спрашивает, чего, мол, надо? Ты зачем нам мешаешь? Я извинился. Говорю, прости, мол, великодушно, хотел наладить, так сказать, добрососедские отношения. Ежели что, могу в другой раз зайти. Он на меня зыркнул исподлобья-то и говорит: не приходи, она против будет. — Иван Петрович выгнул рот скобкой, выпятив подбородок.
— Что же в этом удивительного?
— Поперся я, значит, восвояси, - не обращая внимания на ее реплику, продолжил старик. — А когда мимо окон-то шел, возьми да глянь!
Аглая посмотрела на окно, а потом на Ивана Петровича.
— Стоит он посреди комнаты и разговаривает с кем-то, — негромко сказал тот. — Я сторонкой отклонился, чтобы посмотреть, что за новая хозяйка у него появилась при живой-то жене...
Аглая прикусила губу. Слушать рассказы про чужие измены было неприятно. Очень неприятно.
— А в комнате-то никого и нет, кроме него! — заявил старик.
— Погодите, я что-то совсем запуталась, — Аглая потерла виски. — Может, вам показалось? Ну а потом, люди иногда говорят вслух. Особенно, когда одиноки… — она коротко вздохнула. Сколько времени она говорила сама с собой, пытаясь ответить на вопрос, как докатилась до такой жизни.
— Да ведь я тоже так поначалу подумал, — тем временем рассуждал Иван Петрович. — Но гляжу, он руками машет, будто кому-то что-то объясняет. Я поближе подошел и за окошком-то встал. И опять никого не увидел.
— М-да, история, конечно, странная, — согласилась Аглая. — И поучительная. Алкоголь — зло. От него белая горячка случается.
Старик крякнул и хлопнул себя по колену.
— А усадьба-то здесь при чем? — усмехнулась Аглая.
— Вот мы и пришли к основному. Поговаривают, что фонтан этот не просто так появился. Что у одного из молодых барчуков зазноба была, Марьей звали. Любил он ее сильно, только жениться не мог. Она из бедных была. Он, конечно, погоревал, но род нужно было продолжать, поэтому выбрал себе жену по рангу и сословию.
— Высокие отношения, — развела руками Аглая.
— Да погоди ты с выводами! Он и фонтан-то поставил, чтобы, значит, она всегда перед глазами была. А жена его вскорости зачахла. Я хоть и военный человек, в потустороннее не верю, однако ж… - Иван Петрович пожевал губами. — Говорят, сгнобила ее прежняя зазноба. Прокляла, значит.
— Ясно, что-то подобное я и предполагала. Все это, конечно, интересно, но не доказуемо. И вам, как человеку военному, должно быть стыдно, что вы всякие россказни за правду принимаете.
— Но ведь, скажи, романтично? — хихикнул дед.
— Очень! Фонтан красивый, его отмыть и отполировать надо. И девушка хорошо сохранилась. Только это копия одной из скульптур Павла Соколова. Был такой скульптор в девятнадцатом веке. Его девушка с кувшином установлена в Екатерининском парке Царского села.
— Ого, да ты знаток! Ладно, Аглаюшка, больше мне тебя удивить нечем, пойду я. Рыбу, значит, брать отказываешься? — поднял он с пола ведро.
— Откажусь, Иван Петрович. Не до рыбы пока.
— Не надо ль подсобить чем по хозяйству?
— Спасибо вам огромное, пока сама справляюсь.
— Сама так сама. Ты, главное, ничего не бойся!
— Вашими молитвами.
— А я ж тебе главного в этой истории не сказал! — остановился старик. — Я когда у окна стоял, слышал, как Новиков ее по имени назвал.
— Кого?
— Ну, ту, с кем он разговаривал.
Солнце опустилось, спряталось в кронах дубов и кленов, озаряя все вокруг золотисто-розовым цветом. Аглая прищурилась, глядя на Ивана Петровича. Старик сделал хитрое лицо и, выдержав паузу, с подвыванием произнес:
— Ма-арьюшка...
— Ну, все, с вас уха, Иван Петрович, — погрозила ему пальцем Аглая. — И щука. Фаршированная! За вредность!
Старик рассмеялся в голос. Когда он ушел, Аглая вернулась в дом. Выключила картошку и замотала кастрюлю полотенцем. День выдался богатым и на погоду, и на разговоры. А ведь еще не вечер. Скоро придет Ирина, будет звать ее на гулянья. Снизу, из-под холма уже слышались переливы гармошки.
Она зашла в спальню, чтобы закрыть форточку. Повернулась к кровати и замерла: василек, который она сама оставила на подоконнике в кабинете, теперь лежал на подушке.
— Ну, Тимофей! Когда только успел? — Она отнесла цветок обратно в кабинет и, вытащив томик Есенина, сунула его между страниц.
Глава 11
Двинская тайга, 1964 г
В ту зиму умерла бабка Гмыря. Это она еще пожила. Ей, прошедшей тюрьму, потерявшей почти все зубы и здоровье, самой было смешно, что она все еще "коптит" воздух. Жальче, конечно, младенцев или молодых, но без Гмыри стало как-то особенно тоскливо. Теперь-то уж Прасковья знала, зачем тела сжигают: вокруг непроходимая чаща, в которой зверь дикий водится. По ночам, совсем близко от изб, воют волки. Нужно обороняться от непрошенных гостей, ужель еще за кладбищем следить? И то ужас какой: разроет зверь могилу, как нору, растащит кости. Спаси и помилуй, господи...