Но картинка до сих пор стояла у нее перед глазами, как бы Аглая ни пыталась стереть ее из памяти. У художников вообще зрительная память очень развита. Можно один раз увидеть что-то, а потом нарисовать, если, конечно, увиденное сумело разбудить вдохновение. Пожалуй, стоило сделать это, ведь теперь у них с Тимофеем в арсенале есть достаточно карандашей и красок.
Аглая улыбнулась собственным мыслям и ощущению тепла, которое разлилось по ее телу до самых кончиков пальцев.
Вылив уху в кастрюльку, она подогрела ее на небольшом огне и попробовала первой. Не была уверена в том, что сын захочет есть рыбный суп. Но тот, усевшись за стол, уже барабанил ложкой по столешнице, как будто только того и ждал.
— Дедушка Ваня сказал, что надо перца добавить! — нахмурил он светлые брови.
— Перец тебе еще рано.
— Почему?
— Потому что... — Аглая почесала кончик носа. — Я вообще не уверена, что тебе понравится.
— А я хочу!
— Хорошо. Дам тебе попробовать. — Она поставила перед ним деревянную перечницу.
Тимофей тут же окунул в нее палец и облизал. Через секунду, высунув язык, выпучил глаза.
— Бе-е-е!
— Прополощи рот, — Аглая подняла его над раковиной и полила в ладошки из чайника. В другой раз она бы, наверное, заметалась как ошпаренная, а сейчас... С улыбкой уточнила: — Очень жжет?
— Кусается! Зачем деда Ваня сказал, что его надо есть?
— Потому что сам любит.
— А ты любишь?
— Иногда. Ну, что, пробуем рыбкин суп?
— Да!
Аглая разлила суп по тарелкам и села напротив. Глядя на то, как сын вылавливает кусочки рыбы в бледном бульоне, мысленно составляла эскиз рисунка. Ах, какая экспозиция вырисовывалась! И пусть это будет вид из окна. И обязательно с вороной!
Уложив Тимофея, она умылась и обтерлась холодной водой. Потом поставила коробку на стул и стала раскладывать рисовальные принадлежности на столе. Затем, открывая один альбом за другим, рассматривать детские рисунки, пока не наткнулась на вложенный внутрь лист.
У нее сразу возникло странное ощущение беспокойства. Аглая даже отвлеклась, прислушиваясь к окружавшим ее звукам. Вновь показалось, что кто-то смотрит прямо на нее, но непонятно, с какой стороны. Стояла она не у окна, спиной к стене, дверь во флигель закрыта.
Сглотнув, Аглая, положила рисунок на стол и разгладила его руками. Похоже, рисовал совсем маленький ребенок или человек, никогда до этого не державший в руках карандаш.
Она смотрела на черный круг, внутри которого находились кривенькие домики размером со спичечный коробок и штук двадцать человеческих фигурок.
— Ручки, ножки, огуречик... — пробормотала она, водя пальцем по одной из них. — Вот и вышел человечек...
Рисунок был нарисован преимущественно серым цветом, и только по правой стороне листа, за границей круга, Аглая насчитала три ярко-красных пятна, которые почему-то сразу определила как огонь. Из этих красных пятен выглядывали черные черточки. Наверное, это были ветки или поленья, решила она, но жуткая мысль вдруг мелькнула в ее голове, обдав неприятной ледяной волной.
— Кажется, я перегрелась, — потрогала она лоб.
Желание рисовать пропало, но Аглая не расстроилась. Стоило отдохнуть, как и планировала.
Она обвела взглядом кабинет в поисках соломенной игрушки. Но ее нигде не было. Однако стоило ей войти в спальню, как она увидела, как Тимофей спит, прижимая соломенную куклу к себе.
Двумя пальцами Аглая осторожно вытащила ее и положила на подоконник. Откуда он ее достал? Перед уходом она сама заправила кровать.
Стянув джинсы, Аглая легла рядом с сыном. Смутное чувство тревоги вновь шевельнулось внутри, но она заставила себя не думать об этом. Закрыв глаза, она медленно погружалась в спасительный сон, но скоро, стоило сознанию отключиться, перед внутренним взором вспыхнул алый костер, и чей-то тонкий голос надрывно закричал: «Мама!»
Глава 20
Двинская тайга, 1965 г
Всю ночь Прасковья лежала плашмя на спине и смотрела в темный прокопчённый бревенчатый потолок. Думала о том, что сказала ей Татьяна. Пугливо вздрагивало сердце, под ребрами тянуло тоскливой пустотой. Это Дементий приказал еду не принимать до следующего вечера. Нужно было поститься и молиться во имя божьего прощения.
Хоть и частенько такое случалось, но в этот раз Прасковья мучилась не только от голода, но и от тревожной напасти. Только глаза закроет, как пламя под веками вспыхивает: сухое, жаркое, неуемное... А в ушах треск стоит, будто горят сухие ветки. И кажется ей, что дым вокруг черный, едучий. Щиплет глаза, оседает в горле, пробирает до самых печенок...
Стало быть, не к добру.
Галина пришла поздно, месяц уж в окне не виднелся. Может, к кому ходила и заболталась. Ой, нет, когда это тетка попусту брехала? Да и с кем? Она среди женщин главная, все ее побаиваются и слушаются. А Прасковье она хоть и какая-никакая родня, а от нее больше всего и перепадало. Потому как, всегда она у Галины на виду, вот и тумаков получает чаще остальных. Будто успела нагрешить в своей жизни так, что лопатой не разгребешь. А в чем ее грех? В том, что родилась придорожной былинкой? Без роду, без племени, без отца? Что ж ее теперь за это ненавидеть надо?
Мать у нее хорошая была, теплая... Где бы того тепла найти? Разве что у коровы под боком. Лежишь, а она не шелохнется, чует, что дите рядышком. Голову подымет, глянет в темноте черным глазом и губами так: «Пр-р-р... пр-р-р…» Не бойся, мол, не обижу...
Скрутила Прасковья себе куколку из соломы и теперь спит с ней, а потом в кармане носит. Представляет, будто мать ее в той кукле прячется. Говорят, душа на небо улетает, что ж... пусть себе болтают. Рядом она, вот тут, у груди, никуда не ушла!
Снова от этих дум потекли горячие слезы. Но Прасковья только зубы стиснула от злости и утерлась кулаком. Чего плакать зря? Все ведь понятно, чай, не глупая. Как там Татьяна-то сказала: «Уходить тебе надо!»
Права она! А куда... Куда ноги понесут! Вдвоем с Лешкой они со всякой бедой справятся. Одна бы она ни за что в лес не сунулась, а с ним хоть в болота, хоть в самую жуткую чащобу! И не убоится ни леших, ни шишимор болотных, ни дикого зверя, ни лихого человека!
Есть ведь у Лешки и ружье, и нож. И сам он сильный. С таким ничего не страшно! Надо только как-то объяснить ему, что не будет им здесь счастья. Сдохнут или от голода, или от болезни.
А ей хочется жить, любить! И ребеночка хочется... Чтобы тот на Лешку был похож. Она даже имя ему придумала: Тимоша...
Вот бы кукле украшение какое. Галина сказала, что как только у Прасковьи крови придут, даст ленты красные. Девиц ее возраста нет никого, так бы Прасковья подружку завела. Бабы-то и меж собой не особо разговаривают, а у кого мужик есть, тем и подавно не до того. Подумала и опять рот скривился. Ишь, чего вздумала немая! Только Лешка ее и понимает...