Хлопнула дверь, остро запахло морозным воздухом. Прасковья тихо сдвинулась к стене и покосилась на темную фигуру. Тетушка явилась, платок разматывает, дышит хрипло. Завозилась в углу, зачиркала спичкой. Взметнулся огонек, осветил икону в углу, пометался недолго, да и погас. От теткиного шепота ажно в боку закололо. Как есть, не к добру...
Под утро только глаза слиплись, а там уж вставать. Толкнула ее Галина, нависла над ней. Зрачки что черные ямы!
— Вставай, девонька, пора!
Девонька...
Прасковья глубоко вздохнула и сжала куклу. Ладонь влажная, холодная. Сползла с полатей, тела не чувствует, словно птичка с насеста спорхнула. Другие уж на коленках перед иконой. Тоже встала. А внутри все ровнехонько, ничего не шевельнется.
Нет страха-то, нет!
Неужели боженька ее мысли услышал? Услышал и согласие дал?
Улыбнулась Прасковья и молиться начала.
А после все в молельную избу пошли. Снег под ногами поскрипывает, глаза слепит. Прасковья привычно головой покрутила: все ли живы-здоровы. Увидела Светлану. Та на нее даже не глянула, юркнула в избу, платок чуть не на нос натянула.
Татьяны нет, вон что.
Прасковья в уголок встала и каждого обсмотрела. Точно, нет ее... Ужели сбежала?!
И сердце вдруг заколотилось, по щекам кровь ударила. Господи, пусть она до своего дома доберется! Сделай так, чтобы родителей и сына обняла!
— Ты чего это раньше времени зачастила-то? — хлопнула ее по руке тетка.
Прасковья голову опустила и задышала часто-часто, так в ней все переполошилось.
Что там отец Дементий на службе говорил, она бы и не вспомнила. Потому как не слушала, думала о своем. А еще на Лешку смотрела. Тот в первом ряду, аккурат перед Дементием стоял. Ох, и ладный, ох, и любый... Что молодой сокол!
Выждать надо, чтоб к нему подойти. Как служба закончится, пробраться поближе и за руку незаметно взять. Уж поди поймет, что есть у нее к нему дело.
Осторожно, пока тетка с Дементия глаз не сводит, Прасковья отступила и протиснулась между другими. Никто ее не одернул. Все губы она себе искусала, так ее трясло. И откуда в ней только силенки взялись. У всех кругом лица серые, будто не живые.
Ан нет, не у всех.
Голос у отца Дементия что труба. И сам он крепкий, жилистый. Глянет, и дыхание перехватывает. Не от радости, от ужаса. И в глазах то ли лед, то ли пламень, не разберешь. Уж лучше не смотреть.
А она и не смотрит. Нет у него больше власти над ней!
И пусть страшно, пусть боязно за греховные мысли. Раз решила, значит, сбудется!
Но что-то нынче все не так, как обычно. Вместе с другими Прасковья встала, чтобы милость принять, а после руку отцу Дементию поцеловать. А тот мимо них прошел, да так быстро, что передние на задних навалились. Следом за ним и потянулись. Заметалась Прасковья, выглядывая Лешку, а тут Галина — цап ее за косу.
— А я ее ищу, думаю, куда девалась! За мной иди!
Ох ты ж... На ватных ногах заколыхалась рядом с ней Прасковья. Вышли толпой за молельную избу. А там уж встали полукругом. Прасковья снова губу закусила, да с такой силой, что кровь потекла. Так и стояла, глотала, пока на Татьяну смотрела. А та посередь круга с опущенной головой, коленками на снегу, простоволосая...
И такая тоска на Прасковью напала, что никакими слезами не выплачешь.
Сейчас Дементий в руки плеть возьмет и первым ударит. Не сильно. А потом плеть другому передаст, тому, в ком веру крепче всех чувствует.
Зыркнула Прасковья на Светлану. Ишь, стоит... Глаз не поднимает. Что б тебя, змея подколодная, шишимора болотная утащила!
Взмахнул Дементий плетью, а после опустил. Обвел всех глазами. Татьяна сжалась, ногтями снег скребет.
«Ты перетерпи! — шепчет про себя Прасковья. — Перетерпи... Все пройдет...»
С собой надо Татьяну забрать, нельзя ей тут оставаться. Теперь ее никто не пожалеет, куска не поднесет. Объедки подбирать придется. пока отец Дементий во всеуслышание ее не простит. А когда он простит? Никто не знает...
«Вжих!»
Взметнулась плеть, вскрикнула Татьяна.
Отец Дементий прошелся вокруг, а потом направился к мужчинам. У Прасковьи пальцы в валенках поджались и губы застыли. Услышала скрип сапог и глаза подняла. А там...
«Нет... Нет! Нет, господи! Этого не может быть!»
Да как же не может. Гляди, пока глаза видят. Вот он, сокол твой ясный, сокол молодой: смотрит гордо, тулуп на груди расстегнут. И плеткой в руках играет...
Глава 21
Спасаясь от охватившего ее жара, Аглая откинула одеяло и потянулась. Сознание еще не вернулось полностью, оно по кусочкам исследовало окружавшее пространство: дыхание сына, шелест листвы, доносившийся через открытую форточку и...
«Чертовы часы!»
Аглая прислушалась. Точно, опять тикают!
Внутри булькнул нервный смех. Но уже в следующую секунду раздался какой-то то ли шум, то ли скрежет, а за ним...
«...мы помчимся на оленях утром ранним...»
— Твою ж... — Открыв глаза, Аглая замерла.
Снова затрещало, а затем наступила тишина.
Оглянувшись на спящего сына, Аглая вылезла из постели и покрутила головой, разминая шею. В голове немного гудело, волосы на висках намокли. Сколько же она проспала? Вроде бы недолго, Тимофей вообще никогда больше часа-полутора днем не спит. И сейчас лежит румяный, разомлевший. Ресницы чуть подрагивают, наверное, сниться что-то хорошее, судя по едва заметной улыбке. Она бы и сама спала, но этот странный, жуткий сон... Бр-р-р, вспоминать не хочется!
На цыпочках Аглая вышла из спальни. Оказавшись в кабинете, посмотрела на часы со львом. Они стояли. Стрелки, как и в прошлый раз, показывали половину шестого. Но в ушах все еще отчетливо звучало не только тиканье, но и песня. Довольно популярная, она ее сразу узнала. Наверняка это с площади, успокоила себя Аглая и пошла на кухню, чтобы попить.
Однако стоило ей сделать большой глоток, как в кабинете снова раздался треск, а затем:
— ...называешь север крайним, ты увидишь, он бескрайний, я тебе... — нарушил тишину радостный мужской голос.
Она закашлялась, расплескивая воду, и быстро зажала рот. Отдышавшись, вытерла выступившие слезы и вернулась в кабинет. Песня определенно звучала здесь, а не с улицы. Удивительно, что сын не проснулся. Старенький транзистор стоял на книжной полке, там, где она его оставила, решив купить батарейки. Взяв транзистор, она покрутила колесико. Внутри щелкнуло. Она покрутила обратно, щелкнуло еще раз, но других звуков не последовало. Вытянув антенны, Аглая подняла транзистор над головой и поводила из стороны в сторону, как телефон в поисках интернета. Собственный поступок ее рассмешил.
— Технарь из меня никакой. А батарейки, наверное, еще рабочие.
Ей пришлось воспользоваться ножом, чтобы открыть слипшееся "гнездо". Батарейки оказались совершенно испорченными. В нос ударил кисловатый металлический запах. Аглая поморщилась, выковыряла их на газету и плотно завернула. Вспомнила, что выбрасывать использованные батарейки в мусор нельзя, но куда их теперь девать, она не представляла. Вряд ли в Спасском существует специальный бак для такого рода изделий.