Прошло не меньше минуты.
— Где? Где? Где?! — истерично взвизгнула Ирина.
— У вас пароль или тачди? — спросил участковый.
— Пароль... — пробормотала Ирина и вдруг застыла. Проявившееся розовое пятно от пощечины прочертила серая капля.
— Ясно, — кивнул участковый.
— Что вам ясно? — встрепенулся Павел.
— Можем съездить по адресу, где живет ваш Воронов, — предложил тот, обращаясь к Ирине.
— Я там уже была, — глухо ответила она. Ее побелевшие губы сложились в обиженную некрасивую скобку.
— Вы знаете, кто сдал ему дом?
Ирина отрицательно помотала головой.
— Ладно, это я выясню. Плохо, что нет его фотографии.
— Я могу его нарисовать... — подняла руку, как перед учителем, Аглая.
— Нарисовать? — удивился участковый.
— Аглая у нас художница, — пояснил Павел.
— Что ж... — участковый коротко улыбнулся. — Тогда оставайтесь здесь. Вот бумага, карандаш. Цветных нет, к сожалению, но для ориентировки подойдет и черно-белый рисунок. Ирина, вы поедете с нами? — обратился он к Новиковой.
Ирина шмыгнула распухшим носом.
— Разумеется, она поедет с нами, — подтвердил Павел. — Простите, Аглая! И меня, и Ирочку. Все это так ужасно, так стыдно...
Ирина сжала челюсти и, развернувшись, зашагала к выходу. Участковый и Павел переглянулись.
— Значит, договорились. Аглая, захотите еще чаю, раковина за дверью. Павел, телефон вашей сестры пусть будет пока у вас. Так, и еще... — участковый накинул на плечо кожаный планшет, — мне потребуются данные о переводе средств. Вы уже спрашивали ее об этом?
— Конечно. — Павел тяжело вздохнул и посмотрел на свою ладонь как на ядовитую змею, вероятно, только сейчас осознав, что сделал. — Дело ведь не в деньгах, хотя… Но Ирина так страдает...
— Она страдала так, что все страдали тоже... — кивнул участковый, и Аглая снова заметила промелькнувшую на его губах улыбку.
Когда мужчины ушли, она тяжело осела на стул.
— Мам, а куда у тети Иры кукушка улетела? — вытирая глаза ладошкой, прижался к ней Тимофей.
— Ты что говоришь? — ахнула она, но акцентировать не стала. Просто поцеловала его. — Такое случается, да...
— А она вернется?
— Кто?
— Кукушка?
Аглая прижала сына к себе и уткнулась в его пахнущую солнцем макушку.
— Я очень на это надеюсь...
Глава 31
Двинская тайга, 1965 г
Вот тянется время, что медовая струя, а то будто лесной заяц с кочки на кочку прыг — и вон уж, не разглядишь, только трава качнулась. Закружили пчелы, застрекотали кузнечики, сладко запахло медовицей, хохлатками и ландышами. Несколько крепких кустиков с белоснежными бутонами у той самой бани выросли... Никто в нее теперь не ходит, боятся. И правильно боятся. Снесла Прасковья украдкой туда куклу, да припрятала под притолокой. Теперь каждый, кто туда заходит, чует дикий страх.
Прасковья присела на корточки и сжала одну из белых душистых головок подушечками пальцев. Упругие... На бусинки похожи, что она видела на руке отца Дементия. Те, конечно, покрупнее будут, и по форме немного разные, а на веревке все ж красиво смотрятся. Странно, что мужик украшения носит, такое бы бабе в пору. Но их женщины себя никак не украшают, ибо грех. А ему, значит, не грех.
Сама не заметила, как сжала бутон и сорвала. К носу поднесла, и терпкий запах вдруг стал противен до крайности. Затоптать бы цветы, но они ни в чем не виноваты.
«Ты здесь, Танечка?» — Прасковья подняла глаза и посмотрела на маленькое темное окошко.
И тут, глядь, птичка на дымницу присела, крылышками затрепыхала, зачирикала.
Прасковья вздохнула и покачала головой.
«Боязно мне что-то. Мамка совсем сниться перестала...»
Птичка с трубы слетела и на венец присела. Головкой крутит, смотрит на нее, словно понимает. А может, и понимает.
Как снег стаял, начались полевые работы. Копали, боронили, сажали нежные ростки, что перед тем по первому теплу в ящиках прямо в избах держали. Землю еще с осени хранили, в нее и семена потом толкали. Нравилось Прасковье это дело. С каждым семечком поговоришь, водичкой польешь... Что дети малые, они на ласковый шепоток тянутся. Да выживают не все...
Люба как родила, — об этом Прасковья несколько ден назад подслушала, — болела долго. И ребятенок болел. Сплела она тогда другую куколку. Долго не решалась, а в один раз как шарахнуло: у самой голова горяченная стала, каждую косточку заломило, живот надулся. И слезы горячие полились... Недолго поплакала, пока в хлеву работала, а потом без сил в угол забилась, уткнулась носом в источенные жучком доски, и так ясно вдруг стало, будто светом изнутри опалило. Потянулась к куче соломы, повыдергала, не глядя, что попало, и понеслось... Мала кукла, навозом пахнет, а в ладони от нее щекотно и тепло сделалось.
Вызвалась Прасковья вместе с теткой Любу проведать, на ребятеночка посмотреть. А тетка возьми да согласись.
— А и то верно, пора бы тебе обучаться, — пробормотала она, поглаживая вздувшиеся вены на ногах. Синие ноги-то у ней стали, и коленки не гнутся. Как со Светкой страшное случилось, Галина аж несколько ночей не спала, бродила по избе. А то на улицу выйдет и стоит.
Прасковья вслед ей усмехнется и дальше лежит, слушает. Чует тетушка, что творится что-то неладное, а понять всего не может. И не поймет, не докумекает никак, что это она, Прасковья, изо дня в день, из ночи в ночь, плетет вокруг нее черную паутину.
Люба на пригорке жила, на подворье у Дементия. Ни разу Прасковья там не была, только издали видала. Собаки вокруг злые, цепные. Дом высокий, из окон всю общину видно.
С теткой они другим входом зашли, не главным. Прасковья голову опустила, а сама глазами туда-сюда водит, подмечает. Руки заняты: в одной ведро с молоком, в другой: узелок с картофельными лепехами, напекли с утра специально для такого дела. То ли в гости идут, то ли на поклон, не разберешь.
— У двери постой, проверю. — Тетка согнулась коромыслом, дышит с трудом, за стеночку ухватилась. По лицу пот градом, губы совсем синие.
Прасковья ведро поставила, и сама встала рядышком, теткину боль на кулак наматывает, что нить. Да так, чтобы покрепче, посильнее ниточка натянулась.
— Ох... — тетка скривилась, задергалась, за поясницу схватилась. — Господи...
«Не время еще, тетушка, не время...»
Скрипнула дверь. Шаркая, тетка вошла внутрь. Затем обернулась:
— Что встала? Иди уже! Руку дай, толку от тебя никакого...
Прасковья так и сделала: кулек подмышкой зажала, ведро подхватила, а другую руку калачиком тетке подставила.
Люба лежала ни жива ни мертва, и младенчик при ней. Личико махонькое, бледнючее. Прасковья ведро под лавку убрала и пошла к кровати.
— Куда рыпнулась! — зашипела тетка, а потом опять заохала, скривилась, на ту же лавку поползла.