Они подошли к машине и стали ждать возвращения Ирины. Тимофей нарезал круги по тротуару, гоняя толстопузых голубей, а Аглая вдыхала запах липы, растущей в нескольких метрах от них.
«Город как город, — думала она, — ничего особенного». И все же ловила себя на том, что натянутая внутри струна с каждой минутой будто ослабевает. Разумеется, это не было связано с чужим незнакомым городом. Просто она проделала длинный путь и толком не спала. А день выдался теплый, солнечный, поэтому ее немного «размазало».
— Ну вы как? Заждались?
Ирина выкатила из дверей супермаркета набитую до краев тележку и открыла багажник. Аглая помогла с пакетами, старательно раскладывая их внутри.
— Ир, мы правда вас не стесним? — спросила она.
— Нет, конечно! Тем более, жить вы будете в усадьбе.
— В смысле? — растерялась Аглая. — Ты же сказала, она не пригодна для жилья.
— Я поселю вас во флигеле. Там нормальный ремонт, не переживай! Потом сделаем из него хозяйственную комнату или что-то вроде этого. Много ли вам надо?
— Ну… — Аглая нерешительно кивнула. — Ты права, пока обойдемся малым. Была бы крыша над головой.
— Господа Уржумовы не жаловались, — фыркнула Ирина.
— Это кто?
— Это мои предки, которые построили усадьбу.
— А… понятно.
— Раз понятно, тогда прошу в карету и помчали!
Глава 3
Двинская тайга, 1965 г
Под ногами противно чавкало. Отмахиваясь от назойливых комаров, Прасковья натянула платок почти до самых бровей. Кожу пекло, день выдался жаркий и сухой, но здесь, рядом с болотом, воздух был тяжелый, влажный, густой. Насекомые гудели, привлеченные близостью человеческого тела, лезли в глаза, ноздри, копошились в волосах. Тетка Галя велела косы спрятать, да разве ж спрячешь их под платком? Толстые косы у Прасковьи, русые. После бани полдня сушишь, а потом еще полдня гребнем чешешь. За те косы на нее всякий глядит, и тошно от тех взглядов, будто крапивой жжешься. Сама Прасковья маленькая, худенькая, тонкокостная, только пятнадцать весен исполнилось. Летит время, не остановишь. Ей бы радоваться, да нет той радости, что в детстве была, и детства того уже и в помине нет.
Все ей тошно — и лес этот, и тяжелая плетёная клеть за плечами, и душевная тоска. Хоть беги да в омут с головой! Как есть бы нырнула, камнем вниз ушла, лишь бы спрятаться от отца Дементия. Вот уж кто противен до крайности. И ведь не с того дня, как он ее приглядел, а гораздо раньше, когда они с матерью только сюда, в тайгу, приехали. Сколько уж лет прошло? Десять? Да, время летит. Матери уж сколько годин нет, а все кажется - окликнет, приласкает матушка-то родная.
Прасковья остановилась, ухватившись за тонкий березовый ствол. В груди запекло, заныло. Она услышала шаги и, повернув голову, увидела Галину. Та шла чуть поодаль, палкой раздвигала траву, потом сгибалась и приседала возле каждого гриба. Словно почувствовав ее взгляд, тетка обернулась. Лицо ее — обветренное, сухое, скуластое, некрасивое, накрыла тень.
— Что замерла? Взмылилась?
Прасковья отвела глаза и покачала головой.
Мать ее — деревенская, пока в городском училище училась, забеременела по глупости. В деревню к тетке вернулась, а к отцу Дементию они поехали, когда Прасковье пять лет исполнилось. Дорогу ту Прасковья на всю жизнь запомнила — муторную, грязную, голодную. Сначала-то вроде ничего было, на грузовике добирались. Потом на лодке вдоль реки, а вот уж после пешком через лес. Нет-нет да в памяти еще всплывали дома, люди… А теперь как во сне все: то ли было, то ли привиделось.
— На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь, — буднично сказала тетка. — Свезло тебе, девка.
Прасковья вскинулась, замычала, выставила ладонь и быстро-быстро закрутила головой.
— А тебя спросить забыли, — усмехнулась тетка. — И нечего на меня зыркать-то, сказано — сделано. Бабе — бабья доля, и нечего тут!
Знала Прасковья, что все к тому идет. Ах, матушка, что же ты наделала…
— Что, может, воротимся уже? — вытерла вспотевший подбородок тетка. — Далеко зашли. До вечерней службы надо грибы разобрать и самим подготовиться.
Прасковья стиснула зубы и посмотрела в сторону болота. Там, за тощими кривыми осинами, начиналась черная топь. Уж лучше сгинуть, чем обратно вернуться! И пускай леший да шишиморы закрутят-завертят до смерти, только бы прочь от постылой жизни!
Тетка побрела стороной, тем самым давая команду следовать за ней. И Прасковья пошла, только не за теткой Галей, а в самую глушь, сначала тихим неуверенным шагом, а потом уж, на сколько хватало сил, бегом…
— Параскева? — Галина обернулась и поискала девчонку взглядом. Прислушалась.
Где-то вдалеке застучал дятел, следом вдруг вступила кукушка: «Ку-ку… ку-ку… ку…»
Галина вздрогнула и покрепче ухватилась за палку.
— Параскева, где ты? — крикнула она, но голос ее затерялся в шуме ветра, который взялся непонятно откуда и зашевелил кроны деревьев. — Шутковать вздумала? Не время, обратно пора!
Женщина смахнула с лица налипшую паутину и прищурилась, вглядываясь в зеленую поросль — не мелькнет ли где светлый волос или холщовый выцветший платочек. Но нет — ни одна ветка не шелохнулась.
— Мать Пресвятая Богородица!.. — ахнула Галина и, поставив ведро, кинулась к тому месту, где совсем недавно стояла Прасковья. Покружив на месте, она кинула взгляд в темное лесное нутро и надрывно завыла: — Что же ты удумала-то, Параскевушка?.. Сгинешь ведь ни за что, ни про что! Ой, что же теперича будет-то…
Перекрестившись, женщина на дрожащих ногах пошла вперед, произнося тонкими сухими губами слова молитвы. Сердце ее глухо толкалось в грудине, испуганно сжималось и ныло, дыхание спирало от плотного запаха прелой гниющей травы и древесных стволов.
— Ау! — крикнула Галина. — Девонька, вернись! Чего скажу-то тебе!
Ей нечего было сказать Прасковье кроме того, что она уже и так сказала. Свезло девке — выбрал ее Дементий. Не за красоту, знамо дело, а потому как пришлая она, а значит, свежая кровь. Растили ее, кормили-поили, и вот она — благодарность! Вся в мать свою бесстыдницу! Да никуда не денешься — вымрет община, если детей не будет. Вся их жизнь во славу господню, а Парашка, видать, так ничего и не поняла. Заблудшая душа!
— Ох ты ж… — тяжело вздохнула Галина и отвела суковатую ветку на своем пути. Ветка упруго воспротивилась, а потом вдруг вырвалась, словно живая, и больно стеганула по лицу.
Галина пробиралась вперед, зорко оглядываясь по сторонам. То тут, то там она видела ровные полянки изумрудно-зеленого цвета, по форме напоминающие ровный круг. Знала, стоит только ступить на него, как ухнешь вниз, увязнешь и уже не выберешься. Потому как не нащупаешь дна, засосет с концами, кричи не кричи. Опомниться не успеешь, как…
— Прасковья! — выдохнула Галина и потыкала палкой в поросшую травой кочку. Ступив на нее, женщина ощутила, как земля под ней стала мягко проседать. Тело моментально сковало, по спине потек холодный пот. — Пресвятая Богородица, спаси и помилуй мя! — на одном дыхании выпалила тетка, услышав идущий из мрачной глубины звук. То ли вой, то ли всхлип, то ли плач, но от него у нее волосы зашевелились на затылке.