Кое-как затащив велосипед в ворота, я бросил его во дворе прямо под дождем. Сам же прямиком отправился в дом. Бабушки, слава богу, на тот момент в доме не оказалось – скорее всего, ушла за молоком к одной из местных старушек, кто еще держал корову. А там наверняка нашлось, о чем поговорить.
Прямо как был, в просмоленной энцефалитеке, в шерстяных носках, ощетинившихся хвоей, волглых и пахнущих болотом, в разодранных сучьями штанах, я завалился на кровать. Лег на спину. Почему-то мне показалось, что ей так теперь будет полезнее. Лежал с закрытыми глазами, на дворе был десятый примерно час, шел уже серьезный дождь, давно стемнело. Несмотря на крайнюю усталость, уснуть я конечно не мог, как всегда случается после крайнего перенапряжения. Например, после отчаянной игры в футбол на результат, когда два часа бегаешь по бровке от ворот до ворот. Или после особенно принципиального экзамена. Или после двенадцати часов за рулем, когда успеваешь выкурить полторы пачки сигарет, ни разу не поесть и переслушать всю музыку, которая только нашлась в машине. Вероятно, перед глазами у меня то и дело проносились ветви деревьев, которые я видел при падении, мертвый заяц, унылая обратная дорога, поток машин на трассе. Словом, все события этого очень длинного дня.
Сквозь полудрему я услышал скрип ворот. У нас был открытый двор и массивные деревянные ворота на столетних петлях, чуть ли не вручную кованых. Скрип их очень характерен, я его слышу периодически и теперь – не в воспоминаниях, а наяву, когда бываю в Таватуе, поскольку ворота эти живы, здоровы и даже покрашены. Конечно же, это пришла бабушка. Я попытался выбраться из забытья и стал продумывать ответы на провокационные вопросы, которые конечно же сейчас посыплются. «Ну что, напластались? Привезли хоть что-то? На трассе оставили? И что теперь, кто их поедет забирать? Стоило пилить в такую даль! Ууу, леший носит же. Бес, а не ребеночек! Грядки не полотые стоят. Завтра чтобы носу со двора не казал….» Примерно так мне представлялся ход нашей беседы. Каково же было мое удивление, когда я услышал в сенях разговоры и шаги не одной пары ног, а сразу нескольких. Были женские и один, кажется, мужской голос. Быть того не может – сестра! И в следующий миг дверь в комнату отворилась, на пороге стояла сестра, ее подруга из института, с факультета иностранных языков. А с ними третий – здоровенный лось, под два метра ростом. Светловолосый, кудрявый, в очках и в очень непривычной, явно дорогой и невероятно какой-то ладной, функциональной походной одежде. С волос его капало, очки слегка запотели. Сестра поздоровалась и предложила мне поздороваться и представиться на английском языке. Высоченный парень, которому пришлось ровно пополам согнуться, чтобы пройти в старинный, для теплосохранности сделанный, очень низкий дверной проем, оказался голландцем. Звали его вроде бы Эдвин или Рональд… А может быть Торстен.
Надо сказать, что английский у нас шел с первого класса, а начиная с пятого нам преподавала его лучшая в области учительница. Молодая, сама очень похожая на английскую леди: стройная до худобы, с вытянутым лицом, рыжими волосами, резкими и тонкими чертами лица. Губы почти в ниточку. Мисс Джулия – так официально она представлялась группе. Она умела совершенно молча добиваться гробовой тишины на уроке. Как ее боялись, хотя она ни разу не повышала голос... Возможно поэтому, к седьмому классу я говорил уже вполне прилично, и мог не только представиться, но и обсудить политические вопросы, последний теннисный матч и особенности прозы Диккенса, но тут… Я потерялся совершенно. Что-то невнятное промямлил. Хай, дескать, хеллоу. Май нэйм из Алекс, найс ту мит ю. Видно было, что сестра моя разочарована, но мне было решительно все равно. Совсем.
Когда я увидел холеного, прекрасно экипированного голландца, мне стало как-то не очень. Ведь я лежал в грязной, скверно пахнущей одежде. Лежал на спине, которая перенесла очень неприятные события и буквально пару часов назад едва не поделилась на две части. В полной темноте лежал, не зажигая лампы, весь мятый, несвежий и с головной болью. Мне было совестно даже пожать ему руку, потому что моя была вся в смоле. Я бы попросту испачкал нашего иностранного гостя. Сестра чуть задержалась, когда ее подруга увела голландца показать огород и другие постройки на участке, и кое-что рассказала.
Эдвин или Робин ли был другом по переписке той второй девушки с отделения английского языка ИнЯза, которого удалось зазвать в Россию. Наша страна в те годы, которые теперь любят поругивать различные шиномонтажники, была совершенно открыта и гостеприимна, европейцы относились к ней с естественным любопытством, словно бы для них открыли, наконец, ранее находившуюся на реставрацию обширную экспозицию в музее. Залы, про которые они столько слышали интересного, однако попасть туда было нельзя семьдесят лет. Это был совсем короткий и единственный отрезок за многие годы, когда европейцы ехали к нам, уже ничего не опасаясь и еще не брезгуя окунаться в злобное агрессивное общество недалеких людей, ведомых своим родным и любимым, потерявшим рассудок от собственной безнаказанности, и проворовавшимся - фюрером.