Такой асфальт был у нас в деревне и на участке дороги до тракта. Помню: мы всегда ездили по нему с удовольствием. Преимущественно дороги были грунтовыми, и, выезжая наконец на асфальт, откуда-нибудь из леса, сам факт движения, ощущение шелестящего коловращения почти набоковских данлопов (в сущности – простых зеленых шин производства камского завода) были самодостаточным приятным переживанием. При езде резина издавала отчетливый, но тихий липкий звук. Иногда он становился чуть влажнее на несколько мгновений – коровья лепешка. Это была приглушенная интимная музыка возвращения домой.
Хотелось бы написать о том, что мы обсуждали в поездке, о чем говорили, но нет. Это противоречит исторической правде. Мы ехали в основном молча. Как правило, дорога не позволяла ехать бок о бок, приходилось стлаться гуськом. Машины, хоть и редкие в те времена, но уже не экзотические, занимали большую часть полотна, разгуляться велосипедисту было негде. Хоть временами и хотелось отпустить удила, пустить угловатых трубчато-полых коней неспешным ходом, холка в холку, пожевывая былинку, сплевывая в пыль, кумекая, цедя уголком рта сплюнутые лениво реплики, крутя неспешно педали.
На трассе и вовсе некогда было расслабиться. Нужно было озаботиться собственной безопасностью в буквальном смысле. Машины шли хорошо, убористо, отчетливо-целенаправленно, энергично. Два пыльных углана (это мы) на обочине сливались, верно, для водителей с двумерным суживающимся пространством, словно на восьмибитной приставке в гонках. Иголки-ветки, сосенки-сухарки, былинки-колоски. угланы-велосипеды. Помеха справа. Не для движения, для взгляда. Не зацепка, а шероховатая неровность перспективы – это мы. Больничка-могилка. Тогда уже много было их, пошло-каменных, паскудно-трапециевидных, на трассе памятников. С портретиками в овалах. Тут два, тут один. Серовский тракт – дорога смерти, ну-ну. Мы заглядывали им в лица и удивлялись: надо же, ну неужто прямо здесь вот, возле этой листвянки и этого километрового столбика кого-то не стало. Сильно ли нас огорчало это? Ничуть. Мы просто ехали в кедрач, смотрели мир, удивлялись, смеялись, плевались, шутили. Детство же. Юношество. Старались не попадать нарочито под колеса, да и все.
Поездка, разумеется, предполагала, что мы проведем в кедраче в суровой истовой добыче весь световой день. Детский, но мужской в общих чертах промысел. С собой был перекус, вода, так как ручей, пробегавший по кедрачу, нес своим течением болотную темную воду с запахом торфа и каких-то болотных газов. Река Шайтанка - на карте. Широкое ровное течение, гладь волн, песчаные косы, мысы и заливы – все это было аквариумного масштаба. Глядя в лупу, при желании можно было это увидеть, вообразить скорее. В любом месте реку, питающую действительно большое Аятское озеро водой, можно было в кедраче не перепрыгнуть – перешагнуть, затягиваясь сигаретой уголком рта, рукой попутно правя лямки рюкзака, не замечая подножного препятствия.
Провиант наш был собран бабушками. Без этого ритуала не могло обойтись ни одно мероприятие походного содержания. Наши сборы для них всегда начинались как бы несколько внезапно, словно бы им очень не хотелось наступления этого момента, и они всячески его оттягивали, хотя бы даже для самих только себя, стараясь не замечать его угрожающей поступи. Весьма по-детски стараясь укрыться от неизбежного - просто закрыв глаза. Ну а когда все становилось необратимо-очевидным, следовали дежурные вздохи, тяжелые причитания, а иногда и ругань, дескать: «Да куда тебя, сатану, леший несет, окаянного? Все матери расскажу! А лучше даже отцу! Вот он тебе задаст кедрач! Тебе велено было что? Собрать поленницу, борозды прополоть! Отец для чего дрова колол – чтобы они гнили тут? Все расскажу! Так куда вы? В кедрач?! На кой черт вам эти шишки сдались - только зубы испортите. Как вы поедете? У тебя велосипед-то исправен? А этого оборванца кто отпускает? Ну-ка, пойду я к Ирине Михайловне, мне кажется, что она и не отпускала его вовсе, так ведь? Или не знает? Конечно, не отпускала, куда, к чорту…» Потом у бабушек могла последовать спонтанная планерка, экстренное совещание. Поразительно, но это нам почти всегда было на руку. Моя бабушка и Денискина обладали совершенно идеально подходящими друг для дружки характерами. Любые мрачности и тревоги исчезали совершенно, когда они только собирались вдвоем. Их встречи, не такие уж частые, а иногда вот такого внезапного, прямо аварийного, характера, обыкновенно заканчивались самыми мирными посиделками за сладким чаем со смородиновым листом и лимоном, разговорами об этом, о том и о десятом. А натуры их настолько ладно были одна к другой подогнаны, что современная психология могла бы использовать их в качестве ординарного типологического примера, иллюстрирующего, как хорошо между собою ладят противоположности. Совершенно сводили на нет их встречи любые потенциально опасные для нас порывы: запретить, не дать, наказать, не выпустить. Врожденная мягкость, медлительность и некоторая манерность Ирины Михайловны вполне компенсировала яростную порывистость, интеллигентную строгость и нравственную бескомпромиссность моей бабушки. Покуда вдвоем они плели витиеватые сети своей беседы, мы уже успевали собраться, сделать ручками чуть скромно, стараясь быть максимально незаметными, и выйти за порог. Так мы и уезжали себе потихоньку, с добрым, запоздалым, наспех, но искренне посуленным, напутствием в дорогу. И с провиантом. И словно не было предыдущей ругани, шкворчания перегретого в сковороде беспокойства масла тревоги. Все это тоже становилось лишь ритуалом, не более. И от этого было нам хорошо и весело даже в особенности. Дети ведь любят ритуальность и повторяемость буквально во всем. А в рюкзаках всегда оказывался в сухом остатке ото всей суеты тот самый несравненный запас еды: соль в маленькой стеклянной баночке из-под детского яблочного пюре, которое уже лет двадцать не выпускали; несколько вареных яиц (пара из них с уже чуть побитой сборами скорлупой); свежие шершавые, даже занозистые, огурцы с их грядки; помидоры с природными сухонькими трещинками - с нашей; хлеб - у кого был посвежее. К моменту привала вся провизия обычно перемешивалась таким образом, что куски хлеба были как следует прилеплены к подавленным помидорам, фрагменты яичной скорлупы расползались по всему рюкзаку, огурцы как бы несколько старели от пережитой тряски и становились теплыми. И, конечно, были у нас с собой большие запасы кваса производства небольшой фабрики Ирины Михайловны, который не переводился у нас никогда. Это был лучший в мире квас, настоянный на изюме и смородиновом листе, рецепт которого жив и поныне, так как воспет был многими. Сейчас его хранителем является старший в семье – дядя Миша, родной дядя Дениса и отец Бурята, не введенного в наше повествование героя.