Когда мы сворачивали с тракта, дорога как таковая заканчивалась. Был небольшой глинистый тупичок, намекающий будто на грунтовую дорогу, но на самом деле ее давно не было. Велосипедное продвижение от этой отметки было осложнено разным: рытвинами, корягами, корневищами, рыжеватыми лужами непонятных глубин и подводных опасностей, в которых, нет-нет, да и оставлял кто-то из нас сапог, обреченно вышагивая из него по инерции шерстяным штопаным носком, надсадно кряхтя, прыгая на одной ноге, словно на уроке физкультуры. Далее при таком сценарии всю дорогу слышалось хлюпанье ног, чавканье правой или левой пятки и отчетливая, еще едкая, как молодой лук, детская ругань: мир показывал гнилой хищный оскал. Поперечно торчащие ветки пихт и елок тоже создавали известные трудности при продвижении, цепляя велосипеды за рули, педали, спицы, каретки и прочие растопорщенные узлы. Обыкновенно поэтому мы ставили наших железных коней на привязь – попастись. Если были опасения кражи – складывали их в мшистый комариный схрон, где-нибудь под вывороченным из-под земли корневым куполом старой елки, закидывали лапником, маскировали валежником.
Теперь оставалось только дойти до нужного, неуловимого всегда места, где следовало свернуть и с этого сомнительного пути в совершенную уже чащу. Налево, вниз, к реке Шайтанке и растущим по берегам кедрам. На север. О чем мы разговаривали походя, шагая по мшистой, поросшей легкомысленно-короткой, ярко-зеленой даже в августе тропе: обыкновенные обсуждались предметы и события. Вспоминали, как доехали. Кто погнул спицы, кто налетел колесом на камень, и на ободе появилась восьмерка, которую теперь, зажав между ног колесо, в руки взяв руль, нужно было с изрядной натугой править. А еще, как мимо нас на бешеной скорости пролетела по трассе какая-то наиболее эффектная иномарка. Пресловутый шестисотый мерседес из анекдотов или что-то более экстравагантное: первые порше, кадиллаки. Кто-нибудь из нас довольно неинтересно и уныло вспоминал вслух перипетии прошедшего школьного года: учительниц, вожаков класса, наиболее вертких и зубастых девочек. Легкомысленных девочек. Эти рассказы всегда были весьма одинаковыми и вызывали ментальную зевоту. Наиболее располагающей темой всегда были дикие звери, ведь мы тут предположительно совершенно одни - два углана. А вокруг - дикий лишайный бородатый лес, топкая кряжистая уральская тайга. Там, в глубине, за придорожной редколесной полосой, - определенно звери. Страшнее всех, конечно, медведь, ведь он до банальности непредсказуем. Обсуждали мы его поведение при возможной встрече тет-а-тет: что делать нам, а что ему, выгодно ли глядеть ему в глаза, поворачиваться и драть когти или отступать лицом к лицу, стиснув зубы. Притворяться ли мертвым или лезть на дерево. Всех вариантов и не обсказать, а обкатанных так до сих пор и нет. Бог миловал.