Могли обсуждаться и волки: из рассказов бывалых взрослых нам было известно, что звери эти очень осмотрительны, на людей не нападают почти никогда, особенно на двух пареньков, идущих собирать шишки и настроенных - решительно.
Остальные были уже менее опасны и представляли интерес совершенно нейтрального, естествоиспытательского толку. Лисы: а как вот они здесь, а где, а как выглядит их след, можно ли спутать с собачьим. Известно, что они болеют бешенством и в период терминальной фазы могут цапнуть: тогда сорок уколов в живот. А если не поставишь – Васей звали.
Есть барсуки, но что это за зверь толком было непонятно. Слышали, что он может драть ствол старого дерева, вроде бы в поисках насекомых, и в этом смысле следы его промысла можно было спутать с медвежьими.
Есть лось, и мы в прошлый раз своими глазами видели в этих местах его кормушку. Сделанную людьми. Так называемый солончак. Дядя Толя тогда в свойственной ему манере лишь смутно объяснил нам, что это место, куда сыплют соль, чтобы ей приходили ужинать лоси. И косули. И прочие копытные. Соль, дескать, всему голова, особенно голова рогатая. Копытное животное вовсе без нее не может, и человек иногда безвозмездно таким животным помогает, чтобы в другой раз приходить охотиться на готовенькое – кушать уже подано.
И вот, мы ездили так в кедрач, год за годом. Это была отметка на годовом циферблате. Август – где-то около восьми вечера такого-то года – в это время у нас диннер – поездка в кедрач. Так и было, раз за разом. Так и теперь.
Иногда же случались боевики. И теперь я должен об одном из них рассказать, иначе картина наших ходок будет неполной.
Выдался как-то раз очень шишечный год. Это вступление означает, что мы уже побывали в кедраче чуть ранее, и даже может быть не раз. Первая поездка, должно быть, убедила нас, что шишек висит полно, да они еще зеленые – не готовы падать в рюкзаки, корзины и другие емкости шишкарей, даже если по бывалому, все перетерпевшему стволу кедра, (вы представьте себе хоть одну зиму в уральской тайге, каких кедр уже пережил пятьдесят-сто), ударяло крепкое мужичье брутальным тараном – тут же подобранным обрубком ствола павшего дерева, диаметром мало не с колесо КамАза. Шишки оставались на ветвях, несмотря на гулкие удары, размозженную кору, стылый гул кедрового ствола, дрожь мохнатых длинноиглых лап, их негодование. Шишки висели. И во второй раз, быть может, мы тоже съездили зря. Богатырской силой мы не обладали, не могли вызвать шишкопада, но зато внимательно осматривали мшистую, не ковром, но складчатым зеленым шарпейным мехом поросшую землю. В поисках шишек, которые тонут в ней, оставляя для искателя лишь одну-другую лиловую чешуинку, поблескивающую спекшейся прозрачно-спелой смолой, душистой, липкой, хвойной донельзя. Шишек на земле не было.
И вот наш третий выезд. Мы подготовились. Емкости все при себе. Альпинистские рюкзаки старого образца, по девяносто-сто литров вместимостью, несколько мешков из-под картошки или сахара – на всякий пожарный, если шишку некуда будет складывать. Корзины под грибы.
Лесная дорога считалась довольно грибной. Как она выглядела: едва угадываемая просека, ярко-зеленые пропалины былых лесовозных колей на буром ковре просеки, особенно экстравагантная прическа августа. Несвоевременно модные шрамы. Проезжали по ней в былое время лесовозы Урал. Злая техника. Это они: выдающимся лобком огромного капота таранили лес-стеной, бескомпромиссными колесами оставляли глубокие шрамы на земле, по которой им пришлось ехать, гудели жарким выхлопом, коптили соляркой. А нам много лет спустя – идти здесь. Дорога эта с тех пор почти не изменилась: накатанные когда-то колеи заросли и поравнялись с середовиной, так что, заедь туда легковушка-пузотерка – бампера бы не оставила. Росла среди колейных трав манжетка, подорожник рос. Были мхи. В них, в самой внутренности растительного ковра прорастали грибы. Всегда попадались маслята, синявки, волнушки и их божественный прообраз – рыжики. Но последние всегда – штучно и конечно червивые. По краям дороги, где поднимались молодые березняки и осинники, раньше другого леса отошедшие от контузии вторжения лесовозов, попадались красноголовики, белые и обабки. Иногда удивительных размеров и сохранности. Мы либо замечали их с дороги, либо кто-то всерьез охваченный азартом грибника, сходил с торного пути в заросли, продирался мелколесьем, вглядываясь внимательно в любой призрак заветного гриба – будь то жухлый лист, кусок глины, замысловатый сучок, скабрезно вьющийся лишайник. Иной раз и забывались – уходили от дороги прочь, а заблудиться было очень просто. Лес непроглядный, одинаковый. В пасмурную погоду и вовсе ориентиров нет – ушел куда-то, а сам и не знаешь, откуда. Рельефа нет, солнца нет: есть корни, мхи, лишайники, кора, хвойные лапы повсюду, везде. Это наш лес. Так выглядит наш лес.