Вот мы впадали с дороги в кедрач. Чем заканчивалась дорога? Ничем. Это был просто тупик. Дорога заканчивалась in the middle of nothing. Там не было никакой цели в конце пути, никакого объекта, за что можно было бы уцепиться в целеполагании: ни полянки под покос, ни начинающего зарастать выруба, ни другой, наконец, грунтовки. Просто конец дороги. Она чуть суживалась, деревья все плотнее обступали ее, поверхность становилась все жиже. И, наконец, наступало болото, колеи лесовозов терялись, идти дальше было некуда.
Ровно в этом месте мы и сворачивали влево. Это и было наше впадение в кедрач. Нам нужно было пройти метров пятьдесят-сто по болотистому редколесью. Появлялся запах багульника, от которого вскоре могла заболеть голова, хвойный запах – усиливался. Корни деревьев здесь высоко выступали над землей, поэтому приходилось шагать отчетливо, высоко поднимая колени, до самой груди, будто пионер на утренней зарядке. Брести было нельзя. Ветки молодой елки и пихты стеной загораживали перспективу, настоящая живая изгородь. Мы ныряли туда, сдвинув руки рыбкой, по касательной избегая хлестких ударов упругих ветвей.
Вот мы внутри. Ощущение было такое, словно с улицы прямо через стену зашел в здание: глухое, темное, но очень просторное помещение. Сводчатый мохнатый, очень высокий потолок – храм лешего. Где-то высоко летают не церковные голуби – вороны, завсегдашние спутники любой нечисти. Или жадные нахальные кедровки. Купол храма пробит – видно небо - но форму держит. Его своды качаются и шумят от ветра, который снизу совсем не чувствуется.
Полумрак и влажная пряность в воздухе. Мхи, чуть упругий, обнимающий ступни ковер под ногами. Кругом – сечь. Повсюду поваленные деревья. Высохшие, голостволые, мшелые, бугристые, с вывороченными корнями, совсем свежие, с еще зеленой хвоей, и столетние, уже утонувшие наполовину в пучине мха, сбросившие ветки как нечто земное, бесцельно цеплявшееся еще за воздух, но уже совершенно не нужное. Внутри вывороченных корневищ запутался дерн, травы. Даже крупные камни, оплетенные смолянистыми подземными деревянными щупальцами, оказались вдруг вытащенными на свет божий и висят теперь в воздухе, усомнившись в силе гравитации. Мы всегда считали, что это берлоги. Что так именно берлоги должны выглядеть. Поэтому каждый особенно крупный и полностью вывороченный корень обходили стороной. Кто его знает… И даром, что летом берлоги пустуют. Мало ли что… Интуитивно обходили. При этом, тут и там попадавшийся медвежий помет, который один раз увидевший не спутает уже ни с чем, вызывал у нас только интерес и добавлял куражу. Как же: будет о чем рассказать зимними вечерами. Вот, как теперь я вам рассказываю.
В поиске кедров мы всегда ориентировались по кронам: кедр всегда выше остального леса, если нет лиственницы. По стволу ориентироваться гораздо труднее. Конечно, если всматриваться, кедровый ствол отличить несложно. У него очень специфическая пластика и необычная кора. Но когда вокруг тебя одни стволы, и кроме них попросту ничего нет, в глазах начинает рябить, взгляд замыливается, и трудно бывает найти нужный. Проще посмотреть вверх. Там сразу все становится ясно. Шишки видно только с определенного ракурса. В этот раз шишек было очень много. Мы поняли это почти сразу, поскольку у нас было три кедра-индикатора. Они росли на самом входе в кедрач. Продравшись сквозь стену хвойного мелколесья, ворвавшись в эти сумрачные и торжественные покои, упирались мы непосредственно и сразу - в них. Один кедр – плешивый, с одной стороны практически лысый, без веток, местами даже без коры - ствол. Видимо, что-то случилось с ним во времена бурной молодости. Другие два – разных возрастов. Один – совсем молодой, лет семьдесят, но уже обильно плодоносящий, второй постарше – к сотне, а то и за нее. Все индикаторы выстрелили. Шишка была. Много.