Большего я подумать не успел. Десять метров пролетаешь очень быстро – это как опрокинуть рюмку. Вроде бы, несколько мгновений проходит, но их очень немного.
Я благополучно упал. Не в том смысле, что вот я наконец-то низвергся, и можно продолжать рассказ, а просто упал я действительно наилучшим образом, прямо по учебнику ОБЖ. Турник, а точнее – вершина елки, которую я держал обеими руками над собой, сбалансировала меня в пространстве, и упал я одновременно на обе ноги, прямой, точно и правда был гимнастом на олимпийских играх. И тут же завалился на грудь. Земля буквально ушла у меня из-под ног. Несколько секунд я лежал на земле. Она была мягкой. Это она смягчила удар, поэтому я легко отделался. Проблема была в том, что я не мог вздохнуть. Тогда я впервые нутром почувствовал, что у меня есть диафрагма. Грудную клетку от удара сплющило, и нормальное дыхание оказалось невозможным. А вдохнуть мне в тот раз очень хотелось. Наконец, мне это удалось. Помню, что воздух с шипением и свистом вошел внутрь меня, после чего я негромко, но очень протяжно выругался.
Что характерно, Денис до этого момента ничего не знал и занимался своим делом, хотя ЧП было вроде бы налицо. Просто он находился почти на самой верхушке своего кедра, и перфоманса видеть не мог вовсе – полагаю, что кроме густых веток под собой он вовсе ничего не видел и заботился только, чтобы шишки не улетали слишком уж далеко. Он услышал подозрительный шум, а потом и мою ругань. Спросил сверху, что там у меня происходит. «Я звезданулся, слезай!», - примерно таков был мой ответ.
Когда мне удалось сделать первый и самый сиплый вдох, я еще лежал на земле, с повернутой на бок головой. Прямо перед собой я увидел невысокий, тоненький пенек. Буквально тридцать сантиметров над слоем мха. Диаметром не больше пяти сантиметров. Так мне стало ясно, что только что я избежал большой беды. Попади нога на него – перелом ноги или позвоночника был бы гарантирован. Если бы упал на брюхо или на спину, то он бы меня прошил насквозь.
Денис тем временем понял, что случилось нечто нешуточное, и довольно быстро спустился вниз. Я к тому времени принял сидячее положение, перелез на поваленное бревно неподалеку и закурил. Тогда я подумал, что хорошо, вовремя я начал курить. Поскольку ничего лучшего сделать в той ситуации было бы нельзя. Я уже знал, что травмы спины дают о себе знать не всегда сразу. Позвоночник от такого удара наверняка получил знатную перегрузку, резкая компрессия всегда идет ему во вред.
Между тем, мы стали думать, как выбираться обратно. Лезть уже никому никуда не хотелось. Я не был уверен, что смогу понести свой рюкзак, а потом еще с ним же ехать на велике. Чувствовал я себя не очень. Тем не менее, мы собрались и потихоньку пошли. Главное было выбраться из буерака – из самого кедрача – хотя бы на какую-то дорогу.
На самой границе мелколесья, где выходишь из-под купола высокого леса в дебри, мне попался мертвый заяц. Ни до, ни после, мне не приходилось видеть в лесу мертвых диких зверей. Я позвал Дениску и показал ему. Следов криминальной смерти мы не увидели, поэтому решили, что заяц умер от старости или от болезни. Либо мы только что помешали кому-то устроить кровавое пиршество.
До велосипедов добирались молча. Мне почему-то кажется, что я себя чувствовал в тот момент, как герой Сэмюэля Л. Джексона в Криминальном чтиве, после того, как в него выпустили несколько пуль, так и не достигших цели, и он думал о произошедшем божественном вмешательстве.
На трассе, еще на первом же подъеме, я понял, что свою добычу я точно доставить до дома не в состоянии. Рюкзак был порядочно тяжел даже для взрослого, а спина совсем не держала. Посовещались с Денисом и решили спрятать его у дороги, чтобы потом забрать с кем-нибудь на машине. Он со своим рюкзаком поступил точно так же. Взяли только в пакетах штучек сорок шишек - погрызть.
Впрочем, и без рюкзаков возвращаться назад было несладко. Ехать было девять километров. Спуски чередовались с крутыми подъемами. Начал накрапывать дождь. Спускались ранние августовские сумерки. Заболела голова. Спина хотела принять горизонтальное положение, ноги до сих пор дрожали. Крутить педали было лень. Хотелось непрерывного спуска.
До дома доехали в молчании, ни о чем не говорили. Про падение решили бабушкам не говорить. Причем, обсуждать нам это решение не пришлось: каждый решил сам про себя, так как понимал, что говорить не стоит – себе же дороже. И каждый знал, что другой решил точно так же.