— И ничего нам не сказал?
— Ну да. И это с его стороны очень тактично. Чтоб нас лишний раз не травмировать...
— Миша, что ты несешь? — в тихой ярости спрашивает Варя. — Это часы моего отца. Они наши. И ты будешь их носить назло этой сволочи.
— Я? Никогда я не буду их носить!
Полонский боялся Левко откровенно, а Варя боялась в скрытой форме, но оба сильно боялись. Поэтому про эти часы Варя и Полонский никому не рассказали. И Полонский их никогда не носил. Но позже их стал носить мой папа. Не при Левко, конечно.
Это через несколько лет, а сейчас Вольская поет своим великолепным голосом:
И гости хором:
Василия и Степы среди поющих нет. Они все еще в ванной. Василий Левко сидит на унитазе.
Степа — на краю ванны. Они смотрят на биде и пьют красную водку. Василий уже сильно пьян. Степа тоже.
— И все это, Степа, только для Тамарки, — говорит Василий, — только для нее. Мне это, Степа, и на хер не нужно. У меня папаша родился крепостным Черновых. Мы к роскоши не привыкшие. Это все только ей.
— Это настоящая л-л-любовь. — Степа старается, чтобы голос его звучал искренне.
— Я тебе говорю, Степа, не про любовь, а про совсем другое. Я ей обещал: Тома, родишь сына, будет у тебя биде. И вот биде стоит. А она родила мне девку.
— Она еще родит вам сына, Василий Семенович, — говорит Степа.
Уже небо порозовело за деревьями на востоке, а гости все еще веселятся, теперь они танцуют на утоптанной площадке перед домом Левко.
Степа танцует с Дашей.
— В общем, я решил, — говорит он. — Если ты родишь сына, я тоже д-д-достану биде.
Биде у нас в доме до сих пор нет. Хотя мама родила Макса, а потом меня. А Вольская родить сына так и не успела. Это была последняя ее веселая ночь. Скоро ее арестовали.
В комнате на втором этаже дома Николкиных потушен свет. Занавески задвинуты. Прижавшись к окнам, Степа, Даша, Полонский и Варя смотрят на двор соседей. Тишина. Кукует кукушка. Плачет ребенок.
Василий Левко с плачущей Зиночкой на руках стоит на крыльце.
Двое в шинелях сажают Вольскую в черную машину.
— Сейчас везде берут жен, — говорит Полонский. — Ну, это хотя бы понятно.
— Что тебе понятно? — спрашивает Варя.
— Жены слышат дома разговоры мужей, — говорит Полонский. — Иногда спьяну обсуждаются государственные секреты. Потом жены эти секреты где-то выбалтывают. Тем более Большой театр. Там бывает полно иностранцев.
— Миша, что ты опять несешь?
— Я не несу. В Большом уже взяли несколько человек. В этом же есть какая-то логика.
— Никакой логики нет, — говорит Варя. — Если арестуют меня, Дашу или Степу, ты в этом тоже увидишь какую-то логику?
— Наверное, надо к Василию Семеновичу зайти, — говорит Даша.
— Ну, это лишнее, — говорит Варя. — Зачем это делать? Мы не так с ним близки.
— Зиночка плачет. Он же один с нею не справится. У них сегодня няня выходная.
— Никуда ты не п-п-пойдешь, — говорит Степа.
— Почему я не пойду?
— Потому что каждую ночь могут прийти и к нам.
— Тем более, — говорит Даша.
— Почему к нам могут прийти? — спрашивает Варя.
— П-п-потому что про меня статья лежит в «Правде», — говорит Степа.
— Какая статья?
— П-п-плохая, — говорит Степа. — Про «Тетю Полю». Меня хотят объявить формалистом. У Зискинда тоже началось со статьи.
— Тем более я туда пойду, — говорит Даша.
— Почему «тем более»? — спрашивает Полонский.
— Потому что я вспомнила про козу.
— Про какую козу?!
— Степа знает, про какую козу. Это когда потом бывает стыдно.
Василий Левко разжигает примус и ставит на него кастрюльку с молоком. Из соседней комнаты слышен плач Зиночки. Левко уже пьян, но он наливает из бутыли еще стакан красной водки, залпом выпивает ее и занюхивает рукавом.
После того как Полонский дал Василию Левко рецепт нашей рябиновой, комиссар пил только ее и делал все точно по рецепту, но у него она отдавала сивухой.
Стук в дверь.
Левко вынимает из кухонного ящика наган, кладет его в карман и идет открывать.
В дверях стоит Даша.
— Василий Семенович, я пришла... Не нужно ли вам чего?
— Ну, заходи, раз пришла. Она входит.
— Вот такие дела, — говорит Левко.
— Я могу как-то помочь с Зиночкой.
— Ничего не надо. Молоко уже закипает. — Левко в упор, мрачно смотрит на нее, шевелит желваками.
— Она уже час плачет, — говорит Даша. — Я могу ее перепеленать.
— Пусть развивает легкие. Будет певица, как ее мамаша.
— Я могу взять пеленки постирать вместе с нашими, — предлагает Даша.
— Утром прислуга постирает, — неподвижно смотрит на Дашу Левко. — Я, Дашенька, знал, что ты сегодня придешь. И ты пришла.
— Я просто подумала...
— Я знаю, что ты подумала. Я знал, что ты сразу придешь, когда ее здесь не будет.
— Она же ни в чем не виновата, — говорит Даша.
— Значит, виновата.
— Но вы же в это не верите.
— Это, Дашенька, вопрос не веры, а государственной безопасности, — глядя ей неотрывно в глаза, говорит Левко. — И я проглядел. И за это отвечу.
Зиночка за дверью плачет громче.
— Я ее на ручки возьму.
— Не надо.
— Тогда я пойду?
— Ты, я вижу, меня не понимаешь, — говорит Левко. — Что я сейчас сказал?
— Чего я не понимаю?
— Того, что я сейчас тебе сказал. Я сказал, что я за это отвечу. — И Левко показывает ей спрятанный до этого момента за спину револьвер. — Я знаю, что должен за все ответить. Поэтому, когда за мной придут, меня уже не будет. Я, Дашенька, накажу себя сам.
Не совсем понимая, что происходит, но уже сильно испугавшись, Даша начинает пятиться к двери:
— Василий Семенович, это у вас нервная реакция. Вы успокойтесь. Это у вас потому, что вы ее очень любите...